С Цезарем теперь были тринадцатый, двенадцатый и восьмой — очень сильный — легионы. Плюс еще три легиона, составленные из перешедших на его сторону рекрутов, плюс триста конников, прискакавших к нему из Норика. Они явились приятным сюрпризом. Норик, расположенный севернее Иллирии и добывавший весьма пригодную для изготовления стали руду, римской провинцией не был, хотя его сильно романизированные племена тесно сотрудничали с Италийской Галлией. Добытую руду сплавляли по впадавшим в Адриатику рекам, на которых стояли промышленные городки, основанные еще дедом Брута. Там варили лучшую в мире сталь для клинков, а лучшим гарантом спокойствия в тех местах уже многие годы был Цезарь, за что в Норике его очень ценили. Он прекрасно управлял Италийской Галлией и Иллирией и всегда защищал права тех, кто жил по ту сторону реки Пад.
Триста всадников из Норика были приняты с радостью, поскольку триста хороших всадников хватило бы для любой кампании, которую Цезарь ожидал в Италии. И это означало, что ему не надо посылать в Дальнюю Галлию за германской кавалерией.
К тому времени как он пошел назад из Брундизия вверх по полуострову, он многое узнал. Узнал, что Агенобарб и Лентул Спинтер что-то опять против него затевают. И что известие о его милосердной политике, распространяясь по всей Италии быстрее пламени в сухом бору, полностью погасило панику в Риме. И что ни Катон, ни Цицерон не уехали из Италии, и что Гай Марцелл-младший тоже остался, хотя и скрытно. И что консуляр Маний Лепид и его старший сын, также прощенные в Корфинии, охотно займут свои места в римском Сенате, если Цезарь востребует их. И что Луций Вулкаций Тулл тоже хотел бы войти в обновленный Сенат. И что консулы, убегая из Рима, не прихватили с собой государственную казну.
Но один человек не выходил у него из ума — Цицерон. Хотя Цезарь снова послал ему полное увещеваний письмо, а затем то же самое сделали Бальб и Опий, старый упрямец упорно стоял на своем. Нет, он ни за что не вернется в Рим! Нет, он не займет свое место в Сенате! Нет, он публично не станет расточать похвалы милосердной политике Цезаря, хотя приватно ее одобряет! Нет, ни Аттик, ни Бальб, ни Оппий ему теперь не указ!
И все же, вступив в конце марта в Кампанию, Цезарь совершил хитрый ход, не позволявший упрямцу уклониться от встречи. Он поселился у Филиппа в Формиях. На вилле, соседствующей с виллой Цицерона.
— Меня принуждают! — гневно вскрикивал тот, расхаживая по кабинету. — Словно у меня нет других дел. Тирон все болеет. Мой сын взрослеет, и я хочу отметить его совершеннолетие в Арпине. А еще эти несносные ликторы! И посмотрите на мои глаза! Моему человеку требуется полчаса каждое утро, чтобы промыть мои глаза, слипшиеся от гноя!
— Да, видок у тебя еще тот! — сказала Теренция, не желавшая потакать вечному нытью мужа. — Однако лучше со всем этим покончить. Думаю, после встречи тебя оставят в покое.
И Цицерон, облачившись в лучшую тогу, поплелся следом за ликторами к соседу. Подступы к великолепной вилле Филиппа напоминали сельскую ярмарку. Всюду палатки, толкотня, теснота. И в самом доме сновало не меньше народу. Интересно, где же при таком скопище мог обустроить своего гостя Филипп?
Но вот и Цезарь. О боги, он совсем не меняется! Сколько лет они не виделись? Около девяти? Однако, решил Цицерон, садясь в кресло и принимая чашу разбавленного фалернского, он все-таки изменился. От глаз его всегда веяло холодом, но теперь этот взор леденит. Он всегда подавлял, но никогда — в такой степени. «Передо мной властелин, — подумал в ужасе Цицерон. — Превосходящий Митридата с Тиграном в силе, величии, славе».
— Ты выглядишь усталым, — заметил Цезарь. — И сильно щуришься.
— Воспаление глаз. Обострение. Ты прав, я устал.
— Мне нужен твой совет, Марк Цицерон.
— Советы — неблагодарная вещь, — сказал Цицерон, пытаясь отделаться банальной фразой.
— Я согласен. И все же проблемы от этого никуда не уйдут. Я должен ступать очень мягко, как кот по яйцам. — Цезарь подался вперед и улыбнулся. Глаза его потеплели. — Разве ты не поможешь мне поставить нашу Республику на ноги?
— Нет. Поскольку ты сам сбил ее с ног!
Улыбка ушла из серых глаз, но на губах задержалась.
— Не я все это затеял, Цицерон, а мои противники. Мне не доставляло удовольствия переходить Рубикон. Я сделал это, чтобы сохранить свое dignitas, после того как мои противники сделали его предметом насмешек.
— Ты предатель, — твердо сказал Цицерон.
Губы превратились в жесткую прямую линию.
— Цицерон, я пригласил тебя сюда не для препирательств. Я нуждаюсь в твоей поддержке, ибо очень ценю твою проницательность. Давай пока опустим тему так называемого правительства в изгнании и обсудим Рим и Италию, которые перешли на мое попечение. Я поклялся, что буду обращаться и с Римом и с Италией — которые, по-моему, одно и то же — с величайшей мягкостью. Ты знаешь, что я много лет отсутствовал. Ты должен осознавать, что я нуждаюсь в помощи.
— Я осознаю одно: ты — предатель!
Показались зубы.
— Марк, не будь же глупцом!