— Ба, да я тебя знаю! — сказал он через миг и похлопал по ложу, приглашая присесть. — Что ж, мой внучатый племянник, садись.
— Я бы хотел быть твоим сыном, Цезарь, — сказал Гай Октавий.
Он сел, повернулся к родичу и улыбнулся.
— Ты вырос, Гай, — сказал ему Цезарь. — Последний раз, когда я тебя видел, ты еще плохо стоял на ногах. А теперь, похоже, становишься настоящим мужчиной. Сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— Значит, тебе хотелось бы стать моим сыном? А ты не подумал, что подобное заявление может быть оскорбительным для твоего отчима?
— Это так, Луций Марций?
— Спасибо, у меня есть еще сыновья. Двое. Я с удовольствием отдам тебя Цезарю.
— Который, если говорить честно, не имеет сейчас ни времени, ни желания обзаводиться сыном. Боюсь, Гай Октавий, ты все же останешься лишь моим внучатым племянником.
— Тогда не мог бы ты называть меня просто племянником?
— Почему бы и нет?
Мальчик поджал под себя ноги, кивнул.
— Я видел, как уходит Марк Цицерон. Вид у него был несчастный.
— Тому есть причины, — сурово сказал Цезарь. — Ты знаешь его?
— Только в лицо. Но я читал его речи.
— И что ты думаешь о них?
— Что он большой враль.
— Тебе это нравится?
— И да, и нет. Иногда ложь полезна, но глупо строить на ней всю свою жизнь. Во всяком случае, это не для меня.
— Так на чем же ты будешь строить свою жизнь, племянник?
— Я буду скрытным. Буду меньше болтать, больше думать, чтобы не повторять одни и те же ошибки. А Цицерон всецело во власти слов. Его всегда заносит. По-моему, это глупо.
— А ты не хочешь стать великим военачальником?
— Очень хочу, но не думаю, что у меня есть способности.
— Но ты не хочешь строить свою карьеру и на умении хорошо говорить. Сможешь ли ты, скрывая свои мысли, достичь каких-либо высот?
— Да. Ведь главное — это понять, как действуют окружающие, прежде чем браться за что-нибудь самому. Экстравагантность, — добавил глубокомысленно мальчик, — это недостаток. Она выделяет человека из общей массы, но она же собирает вокруг него врагов, как шерсть овцы собирает колючки.
В уголках глаз Цезаря залучились морщинки, но губы не дрогнули.
— Ты имеешь в виду экстравагантность или исключительность?
— Экстравагантность.
— У тебя хороший учитель. Ты ходишь в школу или учишься дома?
— Дома. Мой педагог — Афенодор Канонитес. Он из Тарса.
— А что ты думаешь об исключительности?
— Исключительность, — свойство весьма выдающихся, неординарных людей. Таких, как ты, дядя Цезарь, потому что… — Мальчик наморщил лоб. — Потому что ты — это ты. И все, что подходит тебе, не подходит другим.
— Включая тебя?
— О, определенно. — Большие серые глаза с обожанием посмотрели на Цезаря. — Я не ты, дядя Цезарь. И никогда таким не буду. Но у меня есть свой стиль.
— Филипп, — смеясь, сказал Цезарь, — я настаиваю, чтобы этого мальчика прислали ко мне в качестве контубернала, как только ему стукнет семнадцать.
В конце марта Цезарь остановился на Марсовом поле (на покинутой вилле Помпея), не желая пересекать римский померий. В его планы не входило вести себя так, словно он признает, что потерял свой империй. Через своих плебейских трибунов Марка Антония и Квинта Кассия он предложил Сенату собраться на апрельские календы в храме Аполлона, после чего пригласил к себе Бальба с его племянником Бальбом-младшим, Гая Оппия, Аттика и Гая Матия, своего давнего друга.
— Кто теперь где? — спросил он у них.
— Маний Лепид и его сын после того, как ты простил их в Корфинии, вернулись в Рим. Думаю, они явятся на собрание, — сказал Аттик.
— Лентул Спинтер?
— Заперся на своей вилле вблизи Путеол. Это может кончиться тем, что он сбежит к Помпею, но в Италии тебе его нечего опасаться, — сказал Гай Матий. — Похоже, двух встреч с Агенобарбом ему хватило. Сначала Корфиний, потом Этрурия. Он предпочел затаиться.
— А Агенобарб?
Ответил Бальб-младший:
— После Корфиния он выбрал Валериеву дорогу, несколько дней отдувался в Тибуре, потом поехал в Этрурию. Там снова начал вербовку. Небезуспешную, надо сказать. Капитал на это у него есть, и немалый. Он вывез все свои деньги из Рима еще до того, как ты перешел Рубикон.
— Фактически, — спокойно сказал Цезарь, — невыдержанный Агенобарб действовал более разумно и логично, чем кто-либо другой. Если не брать в расчет Корфиний.
— Правильно, — подтвердил Бальб-младший.
— И что он намерен делать со своими новыми рекрутами?
— Он нанял две небольшие флотилии, одну — в гавани Коссы, другую — на острове Игилий. И кажется, хочет покинуть Италию. А поплывет, возможно, в Испанию. Я был в Этрурии, там ходят такие слухи.
— А что в Риме? — спросил Цезарь у Аттика.
— Намного спокойнее после Корфиния, Цезарь. Все поняли, что ты идешь не убивать. Всех поражает, что эта война проходит без крови.
— Будем молиться, чтобы так шло и дальше.
— Беда в том, — сказал Гай Матий, — что твои враги необъективны. Вряд ли кого-нибудь из них — кроме, может быть, самого Помпея — заботит, сколько крови пролито. Им бы только уничтожить тебя.
— Оппий, расскажи о Катоне.
— Он уехал на Сицилию, Цезарь.
— Ну что ж, он ведь назначен ее губернатором, так?