— Ну, довольно! У меня больше нет времени. Остальное пришлите прямо мне к подписи.
Вмешиваюсь:
— Разрешите, ваше превосходительство, Василию Васильевичу доложить еще только дело Курбан Ахмед-оглы.
— Ну… докладывайте!
Рощупкин, удивленный моим вмешательством, тянет:
— Житель Дагестанской области, Андийского округа, Курбан Ахмед-оглы… Сослан навсегда в Сибирь за убийство односельца… Прошло двадцать лет, просит наместника о помиловании… Надо, в согласии с заключением губернатора, отказать.
Петерсон смотрит на меня с недоумением.
— Особенность этого дела доложите, Василий Васильевич!
Рощупкин нервно перелистывает дело.
— Да никаких особенностей, Всеволод Викторович, здесь нет!
Глаза Петерсона обращаются в насмешливую щелку.
— Особенность этого дела, ваше превосходительство, в следующем. Курбан-оглы сослан за убийство, которого в действительности никогда и не было. Он был предан окружному народному суду по обвинению в поранении односельца в драке. Неизвестным способом в канцелярии дагестанского губернатора это легкое ранение переделали в смертельное. Еще дальше пошла военно-народная канцелярия: она представила доклад главноначальствующему на Кавказе с обвинением Курбана в убийстве. Резолюцией главноначальствующего обвиняемый сослан бессрочно в Сибирь — в сущности за простую драку. Наказание явно несоответственное вине и назначенное, если не допускать корыстного злоупотребления, по явному недоразумению.
Рощупкин нервно зашелестел листами дела:
— Да… драка, поранение… Да, так… убийство… ссылка навсегда…
Петерсон посмотрел на меня с любопытством, точно впервые меня заметил:
— Заготовьте, Василий Васильевич, телеграмму якутскому губернатору с распоряжением наместника: немедленно освободить и возвратить на родину этого Курбана.
Лед был надломан. Петерсон стал относиться ко мне корректнее. Это немедленно было учтено сослуживцами — подчиненными. Вскоре, сделав любезнейшую мину, Петерсон говорит:
— Зачем вы меня все называете «превосходительством»? Ведь у нас с вами отношения товарищеские!
Между прочим, вскоре я обнаружил еще ряд грубых судебных ошибок — или, вернее, злоупотреблений — при ссылках в Сибирь или во внутренние губернии невинных горцев и горянок. Все они были возвращены на Кавказ из губительных для южан холодных местностей. Очевидно, в судебном деле у нас в прежние времена существовала клоака. Я просил Петерсона:
— Позвольте мне, Николай Леонидович, пересмотреть все дела о сосланных горцах. Несомненно, что среди нескольких тысяч сосланных есть немало невиновных.
— Что вы, что вы, Всеволод Викторович! На нас с вами и без того уже вешают собак. Говорят, что мы подрываем авторитет власти… Пусть уж все остается, как есть!
Улучшившиеся отношения все же оставались переменчивыми. Петерсон с головой ушел в делание своей карьеры. Где его личные интересы не затрагивались, он часто бывал мил, любезен. Но, если только ему казалось, что, хотя бы в чем-нибудь может быть намек на ущерб для него, он бывал просто груб и вел себя оскорбительно без малейших действительных к тому оснований.
Одно время он почувствовал положение свое пошатнувшимся. Стал поэтому стараться устроиться в Петербурге. Перед отъездом просит:
— Вы, Всеволод Викторович, единственный человек, на которого я могу положиться! Сделайте для меня, если я останусь в Петербурге, то-то и то-то.
Но, возвратившись благополучно назад, стал относиться по-прежнему.
Первые годы службы при кавказском наместнике Петерсон целые дни проводил в его дворце. Приходил в канцелярию утомленный, раздраженный. Но кокетничал своим утомленным видом: так, мол, занят государственными делами.
Позже, ознакомившись с порядками во дворце, я видел, что он просто часами высиживал во дворце без дела, беседуя со свитой наместника, а в лучшем случае — с членами его семьи. Хотел этим приучить к себе, стать своим.
Властолюбием он обладал чрезвычайным. В первые годы он сам разрешал от имени наместника многие дела по управлению Кавказом, пренебрегая своим непосредственным начальником, помощником наместника Султаном-Крым-Гиреем. Так составилась легенда на Кавказе о всесильности Петерсона, к чему были основания.
Подчиненные сильно недолюбливали Н. Л. — больше всего за то, что, делая какое-либо распоряжение, а тем более выражая свое неудовольствие, он старался безо всякой к тому нужды побольнее задеть самолюбие подчиненного. Однако его боялись, пред ним заискивали и сильно льстили Петерсону.
С доброй памятью можно вспомнить жену его — Анастасью Павловну. Она была уже не молодая, но молодящаяся женщина. Были у нее, конечно, личные недостатки, над нею в обществе любили подтрунить, но ее достоинством было то, что она благотворно действовала на мужа, сдерживала и старалась смягчить его резкости.
После восьмилетней службы при Воронцове-Дашкове Петерсон добился поста помощника наместника по гражданской части. Его властолюбие увенчалось давно ожидаемым результатом, однако, ненадолго. Началась Великая война, затем Воронцов-Дашков был заменен великим князем Николаем Николаевичем, который сместил Петерсона.
