Как-то Ватаци с Петерсоном говорили в кабинете по делу, которое исполнял делопроизводитель П. М. Домерщиков. Последний на всякий случай, если вдруг потребуют его объяснений, сидел с другими чиновниками в приемной, но надумал при этом подслушивать у двери.
Вдруг раздается громкий возглас Ватаци:
— Что вы говорите — Домерщиков… Ваш Домерщиков — болван!
Домерщиков очень обиделся. Стал всем жаловаться на оскорбление, угрожал, что пойдет жаловаться наместнику.
Об этом доложили Ватаци. Он довольно резонно ответил:
— Пусть не подслушивает у двери!
Общественные деятели левого направления — а таких было большинство — не сразу поняли Ватаци. По его приезде был произведен торжественный осмотр городских водопроводных сооружений в Авчалах. Городской голова, медоточивый и лукавый А. И. Хатисов, произнес речь: он приветствовал Ватаци как бывшего товарища того самого министра, который провозгласил «весну».
Ватаци нахмурился и сухо ответил:
— Я являлся лишь исполнителем того, что мне предуказывалось свыше. Но лично я отнюдь не придерживаюсь таких политических взглядов, чтобы проводить какую бы то ни было «весну».
Холодный душ на либеральные головы.
Вскоре по приезде Ватаци надумал посетить Сванетию. Что-то потянуло его именно в эту часть Кутаисской губернии, малодоступную — здесь сообщение с внешним миром возможно лишь в течение нескольких летних месяцев, — но славящуюся красотами природы.
Поездка была обставлена весьма торжественно. Кроме свиты, взяли с собою — что тогда было еще новинкою и большою редкостью — кинооператора. С пути посылались длинные корреспонденции о торжественном путешествии в местные газеты.
Местные власти смекнули, что им делать. Лечхумский уездный начальник А. К. Энкель, в районе которого находилась Сванетия, соорудил ему стяг — белый крест на голубом поле. Со стягом впереди скакали конные стражники. Многочисленный кортеж конных стражников и местных сельских должностных лиц гарцевал вокруг начальства, наводя трепет на сванов[520]. Фильм это увековечивал…
Обо всем этом кричалось в кавказской прессе[521], и всеми читалось. Но Ватаци не рассчитал одного: обо всем этом читает и графиня Воронцова-Дашкова… В этом случае, как и в некоторых других, он держал себя как второй наместник. Такие вещи безнаказанно сойти не могли. Сам Воронцов-Дашков, видавший всякие виды, на это, быть может, и не реагировал бы. Но графиня Е. А. …Кто же мог разделять ее с мужем величие, которое она старалась поднять почти до высоты царского.
Как только Воронцовы-Дашковы возвратились в Тифлис, рой кумушек обоего пола поспешил их осведомить об узурпаторских деяниях Ватаци. Отношение к нему графини безнадежно испортилось. Петерсону, с которым Ватаци повел глухую борьбу из‐за власти, это было на руку.
Между прочим, Ватаци потребовал от меня как редактора официоза «Кавказ», чтобы личные его служебные распоряжения, под титулом: «за наместника, помощник его по гражданской части», печатались в газете на том же месте, как и распоряжения самого наместника.
Я должен был подчиниться, но против меня подняла бурю графиня, зачем де я так делаю. Объясняю через Петерсона, что мне так приказано…
Через некоторое время получаю записку самого графа с приказанием прекратить такое печатание. Отношу эту записку Ватаци. Он просмотрел и промолчал.
В «Терских ведомостях», официальной газете, появилась заметка об отправке отряда для поиска знаменитого тогда разбойника Зелимхана. Так как этот разбойник вызывал большой к себе интерес, я распорядился заметку перепечатать в «Кавказе» со ссылкой на источник. Отсюда ее перепечатал ряд других газет, но уже со ссылкой на «Кавказ».
Начальник окружного штаба Г. Э. Берхман пожаловался на меня наместнику за то, что я печатаю запрещенное законом — о передвижении войск. Получаю вдруг криминальный номер газеты с надписью рукой Ватаци: «Наместник приказал объявить за напечатание этой заметки редактору Стратонову строгий выговор».
На очередном докладе вынимаю эту газету:
— Можно доложить?
Ватаци делает рачьи глаза, напыживается и начинает громить:
— Да! Это действительно ни на что не похоже. Вы позволяете себе делать то, что строго запрещено законом. Военные власти справедливо жалуются на вас. Они, конечно, правы! Как можно печатать о передвижении войск?! Наместник приказал объявить вам строгий выговор.
Спокойно выслушиваю все до конца.
— А теперь можно мне доложить?
Сердито бросает:
— Ну… Докладывайте!
Протягиваю ему номер «Терских ведомостей» — военного официоза; доказываю, что они, военные, сами опубликовали о передвижении войск, а я в газете только перепечатал, что совершенно законно.
Ватаци с жадностью схватил газету, проверил. Да, я оказываюсь прав. Покраснел, что попал в такое положение.
— Чего же тогда эти военные еще жалуются? Сами же кругом виноваты!
Не доверяя Ватаци, попросил своего коллегу Н. В. Никольского, заменявшего временно Петерсона, объяснить все это дело Воронцову-Дашкову. Граф сказал, что вполне удовлетворен.
Никольский спрашивает:
— А как же быть с выговором Стратонову?
Граф широко открывает глаза:
