Это было красноречивым ответом на политику Воронцовых-Дашковых — доверия к туземцам, полного и безусловного, в отношении их лояльности к России. Здесь все грузинское оказалось, во-первых, тесно сплотившимся. Какая-то невидимая и неведомая сила отдала приказ — и все, еще вчера казавшиеся лояльнейшими грузинами, ему подчинились. Подчинились в участии определенно в антирусской демонстрации. Во-вторых, это была солидаризация всей нации с убийством, хотя бы и политическим.
Таков был естественный, логический вывод. Но высшая кавказская власть от него как бы отмахнулась, сделала вид, что этой демонстрации не замечает. И далее все продолжалось в том же доверчивом ослеплении престарелого графа.
Однако в течение дня что-то в среде грузинских сепаратистов произошло, и их тактика внезапно изменилась. К вечерней панихиде вдруг в экзаршьи покои хлынула масса всех видов представителей грузинской общественности, с предводителями дворянства во главе. Отсутствовало только по-прежнему грузинское духовенство.
На следующий день был вынос тела и пронесение его по городу на вокзал. Кортеж тщательно охранялся войсками и полицией. Народу на улицах было много, но преимущественно зевак; никаких выпадов не было.
Следствие не привело к задержанию убийц, преступление осталось не наказанным.
На этот раз ставка на автокефалию была бита. Новый экзарх должен был быть назначенным, а не избранным.
В подыскании нового экзарха проявила большую инициативу и деятельность чета Воронцовых-Дашковых. Они выбрали архиепископа Иннокентия, бывшего владыкой в районе их имения, где они проводили свой летний отдых, в Новотемникове, Тамбовской губернии. Их избранник выдвинулся, заведуя всеми торжествами, связанными с состоявшимся незадолго перед этим открытием мощей Серафима Саровского[542].
Весной 1910 года состоялся торжественный въезд нового экзарха Грузии[543].
Грузинское духовенство все сплошь отказалось принимать участие во встрече нового главы церкви. На секретном совещании представителей этого духовенства было постановлено разрешить участвовать в богослужении только клиру кафедрального Сионского собора. Это было вовсе не глупо, потому что богослужение в соборе без участия его собственного духовенства могло бы заставить прозреть даже самого добровольного слепца.
Встреча экзарха была чисто официальная; народ, то есть грузины, в ней не участвовали. Вдоль всего пути были расставлены шпалерами войска, и только за их спинами кое-где виднелись любопытные грузины.
В Сионском соборе собрались все власти, с наместником во главе[544].
Наконец экзарх прибыл.
Началось богослужение. Духовенства в нем было много. Это были повыписанные батюшки — из провинции, из войсковых частей… Между ними обращали на себя внимание два-три чернобородых грузинских священника из клира Сионского собора; вид у них был очень сконфуженный.
Настает давно ожидаемый момент вступительного слова нового экзарха. Иннокентий поднимается на кафедру. Говорит не слишком громко, кое-что так, как будто желает, чтобы не все его слышали…
Говорит, что принес с собою мир, а не меч. Произносит:
— Вступая на обагренную мученической кровью святителя Никона кафедру…
Говорит много хороших слов, но все общего содержания, не позволяя угадать его мысли. Тянет так минут сорок.
Дальше следует официальная часть, визиты высокопоставленным лицам.
Еще за несколько дней до его приезда я, по роли редактора официоза «Кавказ», получил распоряжение наместника, чтобы возможно торжественно отметить всю историю с прибытием нового экзарха. Пришлось напечатать целый отдельный вставной лист, посвященный экзарху, с его портретом[545]. Репортер газеты Павлов пробрался, немедленно по богослужении, к экзарху и получил от него текст вступительного слова, написанный самим экзархом.
Просматривать его было некогда:
— Сдавайте прямо в набор!
Часов в семь вечера звонок по телефону.
— Говорю я, Петерсон. Графиня очень интересуется «словом», сказанным экзархом. Не можете ли вы прислать его оттиск?
— Сейчас сделаю распоряжение.
Телефонирую в типографию, чтобы немедленно оттиснули корректуру «слова» и отнесли во дворец графине.
Не прошло и часу, как раздается отчаянный звонок в телефон:
— Это я, Петерсон. Всеволод Викторович, что же вы наделали!
— Что такое случилось?
— Вы выбросили из «слова» экзарха его слова о том, что он восходит на обагренную кровью святителя кафедру.
— Ничего я не выкидывал! Слово печатается по тому самому тексту, который лично передан экзархом.
— Он так лично дал?
— Лично так передал репортеру!
— Так я об этом сейчас доложу графине.
В десятом часу снова звонок:
— Всеволод Викторович, графиня требует, чтобы вы немедленно лично отправились к экзарху и попросили его пересмотреть текст его слова!
Ах ты господи! Звоню в экзарший дом:
— Я такой-то. Мне необходимо, по распоряжению наместника, лично переговорить с экзархом.
— Хорошо! Доложим.
И молчание. Через полчаса опять звоню. Обещают доложить, но снова — молчание.
