Вспыхивают в Сухуме электрические фонари и светлым кольцом опоясывают набережную. Замелькали яркие светильники и по холмам.
Бульвар, набережная — полны народу. Гремит полковой оркестр. По аллеям снуют и прибывшая сюда с севера публика, ищущая в этом мягком климате исцеления от легочных заболеваний, и местные щеголи, и щеголихи, и деловые сухумцы, оторвавшиеся от дневных забот, и абхазцы и мингрельцы в своих черкесках, с блеском серебра на гозырях и кинжалах.
Пестрая, веселая, по-южному говорливая толпа!
Выходящие на набережную кофейни переполнены. Скромные помещения, неприхотливая обстановка, но зато какое кофе! Настоящее турецкое. Сидящие здесь турки понадевали новые алые фески. Скрестили ноги и медленно, молча, пьют свое кофе. Целыми часами сидят здесь, сменяя чашку кофе на душистый кальян. Из-за клубов табачного дыма безмолвно созерцают развертывающуюся перед ними панораму моря, блещущую иллюминационными огнями судов, и небо, также не отстающее в блеске своих огней.
Армяне и мингрельцы соединяют приятное с полезным. Свои чашки кофе пьют среди игры в нарды (игра, напоминающая шашки; на доску бросаются кости) или в шашки. Они — шумнее: не прочь за кофе и торговыми делишками заняться.
Толпятся пассажиры, съехавшие со стоящего на рейде парохода, около фруктовых лавочек, которым есть чем похвастать. Хотя бы горы розовых громадных персиков… Это — гордость сухумского побережья, здешние персики. Крупные и такие сочные, что почти буквально тают во рту. Надо их откусывать, а не ломать, и притом наклонившись. А не то — персиковым соком себе платье зальешь.
Железная пристань, тонкая, как будто хрупкая, — также переполнена. Одни толпятся, чтобы посмотреть, кто из Сухума уезжает, а кто сюда прибыл. Но здесь и те, кому тяжело дышать сухумским воздухом, наполненным влагой. Они уходят на самый край пристани и отсюда вдыхают свежий морской воздух.
А у пристани неустанно снуют лодки — к пароходу и от него.
Один из самых заметных лиц, живших тогда в Сухуме, был известный профессор Московского университета А. А. Остроумов. В Москве, на медицинском факультете, он считался большим научным авторитетом, но вместе с тем и большим генералом. В последние годы Остроумов полюбил Сухум и горячо рекламировал его в качестве лечебной станции. Этим он оказал немалую пользу городу, и здесь его высоко ценили. А. А. был в Сухуме видным и авторитетным лицом.
У него была здесь собственная дача, двухэтажный красивый белый дом, на холме, на краю Сухума, утопающий в зелени. Остроумов был любитель садовод.
А. А. обратил мое внимание на участок, называемый Трапецией, и повел его показывать.
Мы шли аллеями, которые с легким подъемом ведут на Трапецию. Они обрамлены растениями, посаженными, по частной инициативе, тем же Остроумовым. Вершина холма — собственно Трапеция — небольшое плато, около десятка десятин.
— Этот участок — собственность военно-инженерного ведомства. Зачем он ему — никто не знает! Ведомство и само не пользуется Трапецией и другим не дает.
Участок был совсем пустой. Прежде, говорили сухумцы, он служил военным стрельбищем. Теперь стрелять здесь нельзя: кругом виллы и жилища. Иногда, впрочем, здесь устраивались на лето, в легких дачных помещениях, семьи военнослужащих.
— На Трапецию, — говорил Остроумов, — давно уже претендует город. Смотрите, какой дивный отсюда вид! Город хочет разбить здесь парк. Да отчасти — смотрите — здесь уже и сделаны насаждения. Доступ сюда легок, воздух прекрасный. Сколько пользы в гигиеническом отношении принесло бы, если б этим участком владел город. А теперь — ни то ни се!
Ко мне после этого явился заместитель городского головы Е. Ф. Корчиц, племянник профессора Остроумова. Он, по поручению городской управы, опять много говорил о Трапеции, а под конец спросил, встретит ли с моей стороны поддержку, если город поднимет вопрос об обмене Трапеции на какую-либо другую землю, из числа принадлежащих городу, которая лучше служила бы военным целям — для стрельбища или для чего им понадобится.
Находя, что подобный обмен был бы в общих интересах, я обещал посильно поддержать это ходатайство. Об этом тотчас же стало в Сухуме известно, должно быть разболтали сам Корчиц и другие городские деятели. Представитель военно-инженерного ведомства поспешил сообщить об этом по начальству в Тифлис. Когда город возбудил свое ходатайство, военно-инженерное ведомство приняло свои контрмеры[570].
Было у меня еще дело и в Гудаутах.
