— А я вас вот о чем попрошу. Порадейте вы для монастыря! Есть у нас рыбные промыслы, в устье Куры. Без них монастырь никак существовать не может — рыбы у нас нет… Я вот теперь и прошу о предоставлении их нам в аренду на девяносто девять лет. Так уж упросите вы графа Воронцова-Дашкова… Пусть бы разрешил…
Я невольно улыбнулся. Вот, значит, почему мне в монастыре так «рады», почему принимают по «первому номеру».
Я обещал доложить об этом наместнику. Практический выпад все же не ослабил громадного впечатления, произведенного этим энергичным русским созидателем. Ему в ту пору было уже 74 года, а Иерон оставался полон энергии, бодр и занимался новыми проектами.
Внизу меня заждался Зенченко с группой монахов. Они повели нас показывать храмы, трапезную для братии и другие достопримечательности монастыря.
Вернулись в гостиницу. У меня на столе — подаренная Иероном книга об Абхазии и та самая икона, к которой я прикладывался у игумена. По своей неопытности в подобных случаях я не ожидал, что «благословить» — означает и подарить в собственность столь ценную икону.
О. Илья пришел звать потрапезовать. К нам присоединился командир стоящей здесь казачьей сотни. Мы, четверо, уселись за стол; в роли хозяйки воссел, во главе стола, о. Илья. Блюда подавали послушники. Меню заметно изменилось: постное почти совсем исчезло, появились консервы, квас был заменен вином.
Гвоздем трапезы был румяный поросенок, шкурка которого так аппетитно похрустывала.
— Ну-ка, отче, — обратился, выпивая стакан вина, к гостиннику Зенченко, — попробуйте и вы этой рыбки!
О. Илья покосился на поросенка. Потом перевел глаза на послушника, который навострил уши… Чуть заметно вздохнул, но ответил, смеясь:
— Нет, эта рыбка не для нас!
— Э, полноте, отец Илья. Ну, обратись порося в карася! Теперь, валяйте!
— Искушение! Не могу… нельзя.
— Послушников стесняется! — сказал вполголоса Зенченко. — А то бы захрустела у него свинка на зубах.
О. Илья загадочно улыбался.
Но от вина монах не отказывался и не отставал от других.
После трапезы пошли погулять. Узкое ущелье Псыртсхи ведет к часовне Симона Зилота[573]. Густо все здесь заросло, чувствуется сырость, особенно у пещеры святого. Но дорожки расчищены, для устающих поставлены скамейки.
Речка запружена и спадает широкой стеклянной струей водопада.
— Здесь настоятель наш хочет освещение устроить.
— Вы посоветуйте, отец Илья, под водяной струей разноцветные лампочки электрические поставить. Очень эффектно будет!
— Доложим, доложим вашу мысль отцу настоятелю! Может быть, и благословит.
Пошли по монастырским угодьям.
Громадные площади покрыты виноградниками. Свое вино выдавливается для монастыря. Огороды широко раскинулись. А поля… Ведь у монастыря свыше шести тысяч десятин; все можно устроить.
Свои пчельники. И мед есть, и воск на свечи тоже.
Наверху, на горе, лес. Паровоз подвозит вагончики с дровами на край горы. Отсюда они уже сами скатываются по горному склону. Их подбирают и по узкоколейкам развозят, как и другие грузы, по обширной монастырской площади.
А мастерские всякого рода, а мельница водяная… Всего и не перечтешь!
Цветущее, богатейшее имение! Другого такого на кавказских берегах нигде не встретишь.
Хороший хозяин — батюшка Иерон!
Ни ночью, ни утром к богослужению меня не звали. Да и вообще за два дня жизни в монастыре ни разу не позвали Богу молиться.
На другое утро отправились в монастырские сады и цветники.
Отец Тиверий, одноглазый монах, черный с проседью, с умным, интеллигентным лицом, является в монастыре отцом-садовником.
Кем был он «в мире» и какая тайна заставила его оттуда уйти, посторонним неизвестно. Но живется здесь Тиверию неплохо, в домике садовника, среди монастырских садов и цветников.
Есть ему на чем свое искусство выявить. Много декоративных растений, цветов. Пальмы раскидали по сторонам свои листы. Стройные кипарисы горделиво возносятся вверх. А агавы! Их привыкли видеть кустиками в цветочных горшках или кадках, откуда они выставляют свои острые, с иголками листы. А здесь это — громадные кусты, выше роста человеческого, с толстыми, мясистыми листьями. Целая роща агав — точно в Африку куда попадаешь.
Гордостью отца Тиверия служат все же апельсинная и лимонная рощи. Широко раскинули апельсинные деревья свои ветви. И клонятся они к земле под тяжестью красно-золотистых шариков. Рослые лимонные деревья доверху разукрашены желтыми плодами, точно гигантские елки украшениями.
Любовно оглядывает одним глазом отец-садовник свое царство и подпирает жердями чересчур отягощенные ветви апельсинного дерева.
Мы собрались к часовне на Иверскую гору. О. Тиверий присоединился к нам. Он же позаботился о провианте — у него оказался запас консервов, и не только постных, но и скоромных. О. Тиверий — человек без лишних предрассудков и сам, вместе с нами, лакомился скоромными консервами.
Длинная узкая и крутая дорога извилистыми зигзагами поднимается на Иверскую гору. Богомольцы взбираются на нее пешком. Это очень трудно, и для богомольцев путь к часовне — настоящий подвиг благочестия.
