Только впоследствии я узнал, что Гайкович ежедневно посылал на меня жалобы и доносы. Он их направлял и своим покровителям: Мицкевичу и Вейденбауму, и тифлисскому генерал-губернатору Рябинкину. В этих доносах извращался и лживо освещался почти каждый мой шаг. Например, не желая отсылать, из‐за позднего времени, приехавших иной раз ко мне издалека просителей, я всех их принимал, хотя бы занятия с ними затягивались до позднего времени. Гайкович эту мою практику комментировал так, будто у меня «по ночам устраиваются совещания революционеров и разбойников»; как уже говорилось, он и тех, и других сваливал в одну кучу.
Казалось бы, подобные доносы должны были бы только поднять вопрос о состоянии психики у доносчика, а между тем, несмотря на всю их нелепость, цели они более или менее достигали. Чета Вейденбаумов распространяла об этих небылицах по тифлисским гостиным, и дамы из окружения графини Воронцовой-Дашковой, а также дворцовая свита, приносили это ей. Графиня же систематически настраивала своего старого мужа.
Еще вреднее была тактика второго покровителя Гайковича, умного и лукавого И. В. Мицкевича. Он, по роли помощника наместника, все время настраивал Воронцова-Дашкова на то, что, вот де, послали на ревизию ничего не понимающего в делах человека, а он, своими ложными шагами, только дискредитирует власть. Помогал этой кампании и недурной сам по себе человек, но недалекий, генерал Рябинкин, перечитывавший Воронцову-Дашкову всю литературу Гайковича с доносами на меня.
Изо дня в день, благодаря систематической агитации, Воронцов-Дашков все более и более против меня взвинчивался.
И произошел такой факт:
Из Закатал приехал в Тифлис полковник Федоров, командир матросского батальона. Представляясь графу Воронцову-Дашкову как главнокомандующему, он, после официального разговора, спрашивает:
— Ваше сиятельство, мой друг начальник Закатальского округа полковник Гайкович просил доложить вам его вопрос: не должен ли он, вследствие производимой Стратоновым ревизии, теперь же подать в отставку?
Воронцов-Дашков ответил:
— Скажите полковнику Гайковичу, пусть он ни о чем не беспокоится!
Привезенный Федоровым ответ наместника вызвал взрыв восторга в павшей было духом партии Гайковича и Атамалибекова. Тотчас же известие об этом разнеслось по всем Закаталам.
Тайной это не стало, и вскоре о разговоре графа Воронцова-Дашкова с Федоровым смущенные помощники по ревизии передали и мне.
Я этому просто не поверил и только посмеялся, как глупой выдумке. Мне показалось невероятным по своей нелепости, чтобы Воронцов-Дашков, пославши правой рукой производить от своего имени ревизию, левой рукой, раньше, чем узнал об ее результатах, делал ее в глазах ревизуемых лишенной смысла и значения. И хорошо, что я не поверил, потому что у меня ослабела бы энергия.
Между тем все это оказалось правдой. Позже я читал переписку Гайковича с наместником, в которой Гайкович, точно воспроизведя весь разговор Воронцова-Дашкова с Федоровым, писал:
— Ваши обнадеживающие слова, полученные через полковника Федорова в самый разгар моей борьбы со Стратоновым, о том, что я ни о чем не должен беспокоиться, были для меня и для моей семьи светлым праздником.
Тактичность Воронцова-Дашкова принесла незамедлительные плоды. Ободренный Гайкович стал открыто мне противодействовать. На запросы давал ответы не по существу, а пустую отписку. Спрятанные у себя дела под разными предлогами отказывался мне выдавать. Атамалибеков, при встречах, держал себя иронически почтительно, лукаво усмехаясь.
Мне понадобилось допросить одного офицера матросского батальона, который привлекался Гайковичем к борьбе с разбойниками. Вызвал его через Гайковича же.
Явился — горбатый, с вытянутым злым лицом. Впечатление — удручающее:
— На ваш вызов я пришел! Но показывать вам я ничего не стану, если только вы не предъявите мне предписания помощника наместника о том, чтобы я давал вам показания.
Нелепая для военного ссылка на помощника наместника по гражданской части, покровителя Гайковича — ясно показала, откуда дует ветер. Спокойно, но сухо отвечаю:
— Показания ваши для меня большого значения не имеют. Могу легко обойтись и без них. Мое почтение!
Офицер встал с недоумением. Ожидал, по-видимому, что я буду настаивать.
Вся дальнейшая обстановка в работе ревизии показывала, что Гайкович, уверенный теперь в своей безнаказанности, старается вывести меня из себя и вызвать конфликт, задевая мое служебное достоинство и самолюбие. Конфликт был бы ему наруку: можно было бы скомпрометировать отчет о ревизии, объяснив его сведением личных счетов.
Поиски им такого конфликта замечались всеми. Как это ни было трудно, я сдерживался до конца, и ревизия окончилась без коллизий.
Большую остроту, однако, вызвал следующий случай:
