Трудно было приехать более вовремя. Ему на пути сказали, что я здесь, и он поспешил на работу. Едва он сошел, я отправил его ревизовать полицейскую стражу. Этого никак не ожидали, стража считала себя вне угрозы со стороны ревизии.
Мы со Стрелковым в двух комнатах вели разговоры с уполномоченными. Надир-бек разрывался между нами. Делегатами был заявлен целый ряд общественных нужд и частных жалоб. Перегородка между представителями власти и населением исчезла. С нами говорили доверчиво, откровенно — обо всем, что у них за это время наболело.
Больше всего жаловались на произвол администрации, на грабежи, на вымогательство и поборы со стороны агентов Сейфулы. Было некоторое количество жалоб и прошений по экономическим и податным вопросам. Несколько прошений говорили и о расследовании дела сидящего в тюрьме Мурадова.
Сделав перерыв, сели мы, было, за стол подкрепиться, как вдруг послышался отдаленный шум. Он нарастал, обращаясь в гул.
Выглядываю в окно:
Многотысячная толпа запрудила весь двор участкового управления. Не только участвовавшие на сходе, но появились и женщины… Двор переполнен, а толпа все еще прибывает, и несется ее несмолкаемый рев.
Чего это они?
Высылаю спросить Надир-бека, в чем дело.
— Народ слишком возбужден! Говорят — не могут положиться только на уполномоченных. Они могут о чем-нибудь и позабыть сказать. Весь народ хочет говорить…
Делать нечего. Выхожу на крыльцо.
Гул и крики доходят до необычайных размеров. Не дают мне и начать. Поднимаю руку и не опускаю, пока не водворяется относительная тишина.
Поручаю Надир-беку высказать, что не могу же я сразу говорить с тысячами лиц. Пусть кто-нибудь один объяснит мне, чего они хотят.
Когда порядок восстановился, несколько ближайших стариков, перебивая один другого, говорят о том, что именно их волнует. Но они ничего не могут прибавить к тому, что уже высказано мне уполномоченными. Просто жители Белокан слишком взволновались, и каждому хочется сказать и от себя.
Несколько десятков рук протягивают новые прошения. Собираю их, обещаю рассмотреть и доложить о них наместнику.
Толпе же говорю, что оставляю на несколько дней в Белоканах, для расследования, своего помощника. Его же пошлю и во второе крупное селение участка, в Ковахчель. Поэтому прошу их успокоиться и мирно разойтись.
Взбаламученное море действительно успокаивается. Раздаются возгласы благодарности, и народ кучками расходится.
Возвращаясь в Закаталы, по всему пути ревизую, с помощью Тронова, посты полицейской стражи. Неожиданная ревизия дает свои результаты. Оказывается, в страже немало сброду. Часть стражников — настоящие, деловые: бывшие драгуны и казаки. Но часть — никакого отношения к делу не имеет. Они просто назначены на казенное содержание Атамалибековым, чтобы кого-то наградить или ублаготворить. Попался, например, чей-то повар, не только никогда не садившийся на коня, но и оружия в руках, кроме кинжала, не державший.
Вечером допрашиваю заждавшихся меня Абдул-Гадиса и Газалова. Они стараются лгать и скрывать, но теперь это не имеет никакого значения.
Написал Петерсону, чтобы распоряжением наместника было отменено назначение Абдул-Гадиса старшиной. Вскоре он стал частным лицом, к великому негодованию Гайковича, а затем, помнится, был и суду предан[580].
Оставшийся в Белоканах Д. Д. Стрелков тем временем понасел на Измайлова. Слабохарактерный человек, взвесивши обстановку, решил, что дело Гайковича и Атамалибекова проиграно. Стал выдавать их головой, вскрывая их махинации.
Между прочим, раскрыл тайны Мурадовского дела. Объяснил — и это подтвердилось формальным дознанием, — что просто Атамалибекову понадобилось устранить Мурадова по той причине, что он отказывался содействовать ему в поборах с населения, а сопротивление Мурадова не было пустяком, благодаря обширным связям в населении.
Тогда Атамалибеков сам сочинил проект показаний свидетелей, которые должны были удостоверить общую порочность Мурадова и поддержку им разбойников, даже несмотря на то, что эти разбойники ограбили и кого-то убили из семьи Мурадова.
Получив этот черновик будущих показаний будущих свидетелей, Измайлов, по своему малодушию, решил подчиниться. Он переписал эти заявления, а затем, с помощью Абдул-Гадиса, было подыскано несколько человек, которые согласились подписаться под творчеством Атамалибекова.
Принося теперь повинную, Измайлов вручил Стрелкову и собственноручный черновик Атамалибекова.
Имея в руках этот важный документ, я тотчас же послал телеграмму генерал-губернатору Рябинкину с просьбой приостановить, ввиду новых данных ревизии, высылку Мурадова в Сибирь, впредь до моего доклада наместнику и окончательного решения этого последнего. На всякий же случай копию этой телеграммы я отослал и Петерсону, для непосредственного доклада графу Воронцову-Дашкову.
Высылка Мурадова была задержана.
Гайкович заперся от меня дома и сказывался больным; однако он и не думал сдаваться.
Уйдя с головой в работу, я вовсе не заботился о том, что происходит за моей спиной в Тифлисе. А это было ошибкой.
