— Я принадлежу к числу сослуживцев уважаемого Алексея Петровича Павлова. Но я неоднократно, в качестве декана факультета, обращался к Алексею Петровичу с предложением принять на себя те или иные административные функции, и всегда встречал отказ. Преданный исключительно науке, Алексей Петрович Павлов отвечал: «Я никогда не принимал и не приму административных обязанностей!» Совершенно непонятно, как это вдруг Алексей Петрович изменил свой твердый взгляд. Прошу председателя удостоверить, что профессор Павлов согласился стать делегатом! Не может ли случиться, что после выборов от него, сейчас отсутствующего, получится отказ? И тогда список, ради него, собственно, и прошедший, окажется без профессора Павлова. Кто именно получил от него согласие?
Семашко замялся:
— Я точно не знаю! Вероятно, кто-нибудь с ним говорил…
Картина стала для всех ясной. Я все же добавляю:
— Таким образом председателем констатировано, что нет определенных сведений о согласии Алексея Петровича Павлова баллотироваться.
Начинаются выборы. Записки поданы. Семашко просит избрать трех представителей от собрания, чтобы вместе с ними, в двух парах, подсчитать результаты голосования.
Собрание избирает Д. Ф. Егорова, меня и не помню кого третьего. Подымаемся на эстраду и разделяемся на две пары. Мне приходится считать в паре с Семашкою. Он диктует, я записываю.
Результат сразу же выясняется: блестяще проходит наш, профессорский, список. Записав последний итог, я обращаюсь к председателю:
— Николай Александрович, готово… Николай Александрович!!
Семашки что-то не видно…
— Господа, где же председатель? Кто видал?
— Да где же в самом деле наш председатель?
— Господин председатель!
— Товарищ председатель!!
Повсюду ищут Семашку… Но, увы, без результата. Видя провал соглашательского списка, Семашко потихоньку, через боковую дверь, сбежал из собрания.
Гомерический хохот.
— Господа, ввиду внезапного исчезновения председателя собрания Николая Александровича Семашки изберем, для завершения дел и для оформления результатов собрания, другого председателя!
Избрали Д. Ф. Егорова.
Потом выяснилось, что, видя провал своей миссии, Семашко сбежал в помещение, где происходило заседание преподавательской курии. Он поспел вовремя, чтобы произнести, перед подачей записок, агитационную речь к избирателям.
Увы, и в этой курии с выборами сорвалось. Прошел, хотя и не так гладко, как у нас, антисоветский список делегатов.
Насколько помню, избранные делегаты к деятельности допущены все же не были.
В июле же утверждается новое положение о высших учебных заведениях (новое — относительно, ибо потом было еще немало ломок…). В основу академической жизни этим положением ставились предметные комиссии. Их составляют все научные работники, принимающие участие в преподавании соответствующих дисциплин, а также представители студентов, «выполняющих учебную повинность» по дисциплинам данной предметной комиссии, — в числе, равном половине числа научных работников.
Студенты таким образом участвуют: «в распределении преподавателей по различным учреждениям; в распределении читаемых курсов между преподавателями; в детальной разработке программ; в обсуждении методов преподавания; в руководстве учебно-вспомогательными учреждениями; в рекомендации лиц, пригодных для замещения профессорских вакансий», и т. п.
Совет высшего учебного заведения состоит из членов правления, всех деканов, представителей профессиональных объединений, выдвинутых профсоюзами, по соглашению ВЦСПС с Наркомпросом, представителей губисполкома, представителей заинтересованных комиссариатов, представителя от местного комитета служащих. Впрочем, профессура не совсем устранена из совета вуза: они тоже имеют в нем представителей, в числе пяти. По стольку же представителей имеют преподаватели (и научные работники), а также студенты.
В том же июле состоялась в Москве коммунистическая конференция. На ней бывший тогда еще в силе петроградский сатрап Зиновьев предложил программу о борьбе на трех фронтах: научном, литературном и кооперативном[299].
Программа эта конференцией была принята.
Момент, признаваемый подходящим для сведения счетов с профессурой, наступил.
Мы прочли об этом в советских газетах, но не придали этому большего значения, чем обычной советской коммунистической болтовне.
Однако мы ошиблись[300].
Было около часу ночи — во вторник, 15 августа 1922 года[301]. Я засиделся за работой, приводя в порядок разные рукописи. Только накануне возвратился я с дачи, которую семья моя нанимала в подмосковной деревне Аминево, близ Кунцева. Жена с дочерью Тамарой остались там, а я с сыном Олегом, приехавшим на время, ночевали в городской квартире.
Резкий звонок на черном ходе — парадные ходы, из‐за постоянных грабежей, были в нашем доме закрыты.
Сын пошел отворять. Я насторожился, — это неспроста.
Олег возвращается со встревоженным лицом:
— Там — какие-то субъекты! С Миловановым… Тебя спрашивают!
