Сходим. Мои чекисты вдруг принимают официальный вид. Становятся — он впереди, она позади меня, ведут, как настоящего арестанта. Впереди в таком же порядке ведут моего седоусого попутчика. Тащим на руках свои чемоданы.
Вводят в помещение с надписью «комендатура». Чекисты сдают меня, вместе с ордером, кому-то под расписку и исчезают.
Оглядываюсь. В стороне вижу проф. В. И. Ясинского и еще несколько профессорских фигур.
Вот те на! Значит, это не единичные, а многочисленные аресты. Что-то, видно, происходит…
Издали слабым кивком здороваюсь с Ясинским. У него лицо бледное, серьезное. Вероятно, у меня вид не лучше. А я-то дал инструкции сыну обратиться за содействием к Ясинскому же…
За несколькими столами хмурые люди, с недовольными, сонными физиономиями, при слабом освещении висячих ламп, распоряжаются арестованными. Вызывают, опрашивают, обыскивают, что-то записывают, куда-то уводят. Вот под стражей повели Ясинского.
— Арбузов!
Ведут моего седоусого попутчика. Арбузов — кто это такой? Фамилия очень знакомая, но между профессорами такого не знаю; между тем арестованных я вижу лишь профессоров.
— Стратонов!
Прежде всего дают заполнить анкету. В ней разные пункты личного и семейного характера. И между прочим — пункт, заполнение которого составило предмет моего раскаяния в последующие годы. Требовалось указать имена и адреса родных и близких, живущих в других городах. Поколебавшись, я записал свою старшую дочь, замужнюю, живущую в Одессе. Думал я в тот момент, как и при обыске, что арестовываюсь по доносу присяжного поверенного Владимира Александровича Орлова, жившего в том же доме, которого жильцы — не без основания — считали состоящим на службе у ГПУ. Орлов, рассерженный на меня за «уплотнение» его квартиры, которое я, по должности коменданта дома, обязан был произвести, угрожал мне разными пакостями и действительно делал на меня кляузные доносы. О существовании этой моей дочери он хорошо знал, и я боялся, как бы не вышло потом для нее осложнений в случае моего молчания о ней. На деле же получилось, что она попала на роль заложницы за меня, когда дело кончилось изгнанием меня за границу.
Подаю анкету. Хмурый от бессонной ночи чекист бегло ее просматривает. О чем-то еще опрашивает дополнительно. Задаю и я какой-то вопрос, но его оставляют без внимания.
Приступили к обыску. Осмотрели чемодан — там все пропустили. Стали ощупывать меня, обыскали карманы. Нашли оставленные в них несколько миллионов рублей, отобрали. При ощупывании пропустили потайной карманчик, где были спрятаны шестьдесят миллионов рублей.
— Веди их!
Вооруженный чекист командует Арбузову и мне:
— Ступайте!
Хватаем свои чемоданы, идем за чекистом. Проходим какой-то двор. Отворяют железные ворота, пропускают нас.
Интересует меня, кто этот Арбузов, с которым нас связала судьба. Шепчу:
— Вы — профессор?
Не слышит, туговат на ухо. Повторяю вопрос громче.
Чекист оборачивается, грозно рявкает:
— Не разговаривать!
Впоследствии оказалось, что это был А. Д. Арбузов, хорошо известный в свое время в административном мире директор Департамента общих дел Министерства внутренних дел, а позже сенатор. По должности вице-директора канцелярии кавказского наместника я постоянно имел в руках исходившую от него переписку.
Какие-то коридоры, лестницы… Приводят в помещение, оказывающееся канцелярией тюрьмы.
Опять — опросы, записи. Распоряжается помощник начальника канцелярии, сутулый, крупный мужчина с очень неприятной физиономией. Видно — он зол и борется со сном.
Не предвидел я, что у меня с ним выйдут в тюрьме особые счеты.
Снова нас обыскивают, как будто предыдущего обыска и не было. На этот раз находят у меня запрещенную вещь — чайную ложку накладного серебра, отбирают.
— Как же я буду питаться без ложки?
— После! Завтра получите…
Нас забирают тюремные надзиратели. Куда-то уводят Арбузова. Другой надзиратель ведет меня.
Снова какие-то коридоры. Останавливаемся перед дверью — на ней наверху номер «8». Надзиратель вставляет ключ, отворяет:
— Входите!
Дверь за мной гулко захлопнулась.
Темная комната, в нее проникает только слабый свет через окно с решеткой, выходящее в ярко освещенный тюремный двор. Комната заполнена лежащими фигурами. Разбуженные моим вселением и стуком открывавшейся двери, они поднимают сонные, взлохмаченные головы.
Иду на средину комнаты, опускаю чемодан и беспомощно сажусь на него.
В то же время дверь камеры снова открывается, и невидимая рука с грохотом бросает несколько тонких досок и два невысоких козла.
Теперь на всех ложах поприподнимались:
— Вы из предварилки? — раздается чей-то голос.
— Откуда?
— Из предварилки — из предварительной тюрьмы?
— Нет! Меня только что арестовали.
— А, значит, с воли!
— Кто вы такой?
— Профессор Московского университета. Но объясните, где я нахожусь?
— Не знаете? Во внутренней тюрьме ГПУ. Место известное!
Гмм… Место действительно популярное. Самый центр! Но кто же они, мои новые сожители? Бандиты ли, политические, уголовные, анархисты…
Одна из лежащих фигур говорит начальственным тоном:
