Русь ни разу не видел, чтобы он их доставал из пачки или портсигара. Они просто таинственным образом возникают каждый раз у него в руках.
– Спасибо, – Русь снова отбирает зажигалку, прикуривает, осторожно затягивается.
Привкус у табака странный. Горьковато-сладкий и в то же время смолистый.
Искажённый мир всё ещё шумит в ушах, ветер носит над пустырём хлопья гари, далёкий-далёкий разрыв отдаётся дрожью земли под ногами.
– Нельзя его было с нами отправлять, – озвучивает, наконец, очевидное Русь. – Ну, Зенита. Хреново это всё закончится, как пить дать.
Надо бы вернуться. Предупредить Джедая. Не спускать с Зенита глаз.
Правда, что Джедаю скажешь? «Стройотрядовец», конечно, что-то знает про автобус Ника, но… без деталей. Совсем без деталей.
«Зенит – неправильный человек и это чревато»?
Ага, а аргументы? «Зуб даю», как тот лейтенант с блокпоста?
Майору ССО домыслы и мистическая хрень с прогулками назад по времени не проканают.
– А это идея, – вдруг поднимает голову Ник. Он всё ещё бледен в прозелень, но выглядит гораздо бодрее. – Если его не отправят с вами…
– Вот только как отменить его назначение? – Русь сердито барабанит пальцами по наколеннику.
Странное дело, после сирийских «плюс сорок в тенёчке» здесь, на хмуром пустыре, ему не холодно и уж тем более не жарко… Ему
Он даже приблизительно не может сказать, сколько здесь градусов, лето здесь, весна или осень… Здесь только вязкая грязь под ногами, серое небо без солнца и едкий горячий ветер. Шуршит в автобусе рация, где-то вдалеке размеренно бахают взрывы.
Руся эти звуки – как и треск стрельбы – сопровождали с детства.
Приходили с папиными снами.
– Ни-ик, а ты не можешь… ну, что-нибудь такое сделать, чтобы там, в штабе, передумали? Ник? Эй!
Ник, запрокинув голову, неотрывно смотрит на небо.
– Ник? – осторожно повторяет Русь, касаясь его плеча.
– Нет, – отсутствующим голосом произносит Ник. Не глядя, стряхивает пепел себе под ноги. – Я не могу. Не могу…
– Ну, как-то так подвернуть реальность…
– Не получится.
– Почему?
– Потому что я не Бог. Я не всесилен. От любого поступка разбегаются круги по воде, ты же по себе это знаешь. Когда вмешиваешься…
Русь снова вспоминает неслучившуюся смерть Гарина.
– Но ведь ты же всё равно вмешиваешься? И, вроде, всё наоборот становится ок?
– Только там, где могу.
– А здесь не можешь?
– Нет, – Ник закусывает губу и отворачивается, сейчас опять больше похожий на до смерти расстроенного пацана лет двенадцати, чем на Проводника вне всякого возраста.
И Русь, поперхнувшись глупым «Почему?», поспешно стряхивает столбик пепла с успевшей уже на половину прогореть сигареты.
Молча.
Налетает новый порыв ветра, проносится вдоль автобуса, закручивается смерчем у двери, вскинув край шарфа Нику в лицо, чуть не опрокидывает пепельницу – и стихает.
– Может, Зенит прямо перед выходом просто ногу подвернёт, а? – наконец предлагает Русь с долей отчаяния.
Ник, не говоря ни слова, качает головой. Неодобрительно и безрадостно.
– Да я пошутил, – поспешно пожимает плечами Русь. – Хотя вариант-то рабочий…
Дальнейший «мозготшурм» так ни к чему и не приводит. На любые предложения Руся – как идиотские, так и предельно серьёзные, – Ник только качает головой. Ничего не объясняя.
Это было бы даже обидно… если бы Русь не видел, насколько Нику хреново от всей этой ситуации.
Поэтому вместо того, чтобы плюнуть, обидеться и вообще вернуться в лагерь, где этот грёбаный Зенит торчит сейчас вместе с Джедаем и любая хрень может приключиться в любую минуту, – Русь продолжает сидеть на подножке автобуса, неторопливо докуривая Никову сигарету.
Губы щиплет смолистым привкусом, в горле копится горечь, время идёт – утекает в серое небо, как сигаретный дым.
Решения так и нет.
…Треск радиостанции вклинивается в мысли, на чистых рефлексах вырывая из бессильных раздумий. Сколько они так просидели?!
Русь встряхивается, сбрасывая оцепенение.
Чем больше он вслушивается в трескучий шум, тем яснее в нём прорезываются голоса, и хотя Русь прекрасно знает, что за ЭТУ рацию он вообще никак не отвечает, это загадочное Никово хозяйство, – успокоиться всё равно не может.
Выкидывает окурок в банку и лезет в салон.
Стоит только приблизиться, как рация окончательно оживает:
– Двадцать первый, ответьте, приём! Сорока-21, Сорока-21!.. – и сразу же, без перехода, другим, смутно-знакомым голосом: – Я Дуб-18, я Дуб-18, База, приём…
И туда же вплетаются десятки других голосов, криков, просьб – разных людей из разных эпох. Кто-то зовёт вертушки, кого-то просят продержаться, кто-то вызывает огонь артиллерии… Как зачарованный Русь тянется к гарнитуре, подносит наушник к уху.
И глохнет.
Глохнет, слепнет, цепенеет – потому что во всём мире для него остаётся ровно один голос:
Папа?!
