Он вылез из машины и распрямился. Заметил ее и ненадолго застыл, глядя на нее, перед открытой дверцей. Вытер нос рукой в перчатке. Плачет, что ли? Она почувствовала укол совести, точно он услышал ее мысли. Но потом он улыбнулся и поднял палец: секундочку.
Она сделала быстрый жест, подгоняя его: давай, шевелись – и выразительно покосилась в сторону гостиной. Ну же.
Он покачал головой, снова поднял палец.
Дженни скрестила руки на груди. Она увидится с Ларри на следующей неделе; Эмили опять уедет в Мичиган. Можно будет начать разговор уже тогда.
Уэйн нагнулся, доставая что-то из машины, потом снова выпрямился. Она увидела на его лице ухмылку.
Она разняла руки, обернув их ладонями к нему: Ну и что там? Я жду.
Когда Уэйн попросил у Дженни разрешения завязать ей глаза, она испугалась, что он хочет затеять дурацкую сексуальную игру, взятую из какой-нибудь колонки в "Плейбое". Но он пообещал, что ничего подобного не будет, и повел ее к машине. После пятнадцати минут езды – она сидела, сложив на груди руки, – выяснилось, что он всерьез намерен вести ее теперь уже пешком, по-прежнему в повязке, через какие-то травяные заросли, затянутые паутиной, и ей стало казаться, что секс, пожалуй, был бы меньшим злом.
– Уэйн, – сказала она, – или ты говоришь мне, куда мы идем, или я снимаю эту штуку.
– Еще чуть-чуть, детка, – ответил он; по его голосу было слышно, что он ухмыляется. – Ты уж потерпи. Не бойся, не упадешь, я же тебя держу.
Они были в лесу – это она поняла. Наверху шумела листва, кричали птицы; она чувствовала густой, прелый запах подлеска. Дважды она спотыкалась и, прежде чем Уэйн успевал крепче сжать ее локоть, скользила рукой по древесным стволам, по каким-то замшелым веткам. Похоже, они шли по тропинке; вряд ли дорога прямиком сквозь кусты была бы такой легкой. Значит, они в лесу Уэйна, в том, который принадлежит его родителям. Что ж, нетрудно догадаться; он о нем только и говорит. Они проезжали мимо много раз, но для нее этот лес ничем не отличался от любой другой рощи в здешних краях – зеленый летом и унылый, серо-бурый зимой, такой густой, что не видно солнца по ту сторону.
– Я знаю, куда ты меня притащил, – сказала она ему. Он взял ее за кисть и засмеялся.
– Может быть, – сказал он, – но ты не знаешь, зачем.
Тут он был прав. Она зацепилась юбкой за колючий куст, а Уэйн не заметил этого и не успел вовремя отпустить руку. Юбка натянулась, раздался треск. Она выругалась.
– Прости! – воскликнул Уэйн. – Прости, пожалуйста! Теперь уже совсем близко.
В щели над повязкой блеснул солнечный свет, и звуки вокруг отодвинулись, расступились. Без сомнения, они вышли на поляну. Потянуло сельским весенним ветерком, запахом распускающихся почек и удобрений.
– Ну вот, – сказал Уэйн. – Ты готова?
– Не уверена, – сказала она.
– Ты меня любишь?
– Конечно, люблю, – сказала она. Потом вытянула вперед руку – и обнаружила, что он неожиданно исчез. – Ладно, – сказала она, – хватит. Дай мне руку, или снимаю.
Послышались странные звуки – металл? Стекло?
– Да-да, уже почти все, – сказал он. – Сядь.
– На землю?
– Нет. Просто сядь.
Она села, повинуясь давлению положенных ей на плечи ладоней, и с изумлением почувствовала под собой стул. Гладкий, металлический, складной стул.
Наконец Уэйн развязал повязку и одним махом сорвал ее. Поздравляю с годовщиной! – сказал он.
Отвыкшая от света, Дженни прищурилась, но лишь на мгновение. Она широко раскрыла глаза и увидела, что и вправду сидит на широком лесном лугу, ярдов пятидесяти в диаметре, а вокруг шелестят листьями высокие зеленые деревья. Перед ней стоял карточный столик, накрытый скатертью в красно-белую клетку. Столик был сервирован: она узнала тарелки из китайского фарфора и два бокала, все свадебные подарки, которыми они пользовались только однажды, в ее день рождения. Уэйн сидел на стуле напротив, широко улыбаясь, задрав брови. Налетевший ветер поднял ему волосы торчком.
– Пикник, – сказала она. – Чудесно, Уэйн, – спасибо!
Она потянулась через стол и взяла его за руку. Порой он выводил ее из себя, но среди ее знакомых не было другого мужчины, способного на такую самоотверженность. Он притащил все это сюда, в лесную глушь, ради нее – так вот где он пропадал целых полдня!
– Пожалуйста, сказал он. Красные пятнышки на его щеках расползлись вширь и заалели еще сильнее. Он поднял ее руку и поцеловал ей костяшки пальцев, потом обручальное кольцо. Потер те места, которые целовал, своим большим пальцем.
– Боюсь, что ужин не будет таким же шикарным, как эти приборы, – сказал он, – но я честно не смог доставить сюда ничего, кроме сандвичей.
Она засмеялась:
– Я ела твою стряпню. Лучше уж обойдемся сандвичами.
– Ах вот ты как? – сказал он. И потом, имитируя французский выговор: – У этой киски острые коготки. Но у меня есть молочко, которое ее усмирит.
Наклонившись, он пошарил в бумажной сумке, стоящей около его стула, потом с торжествующим кличем извлек оттуда бутылку красного вина. Она снова не удержалась от смеха.
Он откупорил бутылку и налил ей.
– Тост.
– За что?
– За первую часть сюрприза.
– А будет еще?
