Казимир робко спустил с кровати ноги, натянул лапти да открыл дверь в полу. Поглядев вниз, ведун, немного помявшись, осторожно проговорил:
— Там топь.
— Вали отседова, — упрямо прорычала изба.
— Как я свалю? Там топь, посреди трясины стоим! Я таких болот и не видывал, кругом вода! — запротестовал Казимир. — Ты для того меня что ль спасала, чтоб утопить? — сказав последнюю фразу, он прикусил язык, поняв, что опять взболтнул лишнего.
— Вот уж в чём я нынче не сумневаюсь, дык енто в том, что мы об одном Огнедаре говорим, — вдруг бросила изба, словно отходя от ярости. — Он так и говаривал мне, мол, Казимирка ентот — сущее проклятие. Дуб, дубом, так ещё и за языком никогда не следит.
Ведун осторожно, как бы невзначай опустил на место дверь, робко садясь на пол и спросил:
— Давно ты его знал? — Он так и не понял, как правильно обращаться к избе, но деревянная и к тому же одушевлённая сущность явно не приемлила к себе обращение, как к женщине.
Некоторое время изба молчала.
— Сказать по правде, я не знаю, сколько прошло лет, — прозвучал наконец ответ. — Ты же не понимаешь, кто я?
— Нет, — покачав головой, ответил Казимир.
— Я знался с твоим названным дедом, да и родную мамку с батькой могу припомнить… хотя память с годами вместе с трухой высыпается. — Скрипя начала рассказывать изба, но вдруг осеклась, меняя тему. — Кстати, а ты можешь дятла заговорить?
— Дятла? — опешил Казимир.
— Ну, птичка такая с красной головкой, дятел называется, — нетерпеливо проскрипела изба.
— Да, знаю я, как дятел выглядит… А на что его тебе заговорить-то?
— Короеды замучали, — посетовала изба. — Я хоть уж и не обычное дерево, брёвнами их гадов давлю, как могу, но иногда так заберутся, что никакого спасу нет… Щекотно и обидно. Мне бы своего дятла… чтоб чистил и ухаживал. Так как? Сговоримся? Подаришь мне дятла?
— Я подумаю, что можно сделать… — Казимир не мог отойти от предыдущего признания избы, и не знал, как осторожно вернуться к теме родителей. — Уж чем-то помогу, то обещаю.
— Вот это мне любо. Когда начнёшь?
— Да прямо сейчас и начну, — кивнул ведун, подходя к полкам со снадобьями. — А ты расскажи пока… про деда и родителей… Как бишь ты говорил? Знался?
— А-а-а это… Да, было дело. Твой батька мою рощу срубил… ну-у-у… считай годков эдак двадцать назад, а может сорок... Ох, память… Тьфу ты пропасть… В общем, лихой же мужик был, скажу я, тятенька твой! Как мы друг дружку мурыжили, ты не представляешь. Иной раз, ну, всё, думаю… Карачун тебе лесоруб вышковский и жинке твоей… Как бишь их звали-то… Ох, и не дали боги трухле старой памяти… Хм… Что-то такое… Горемык… Гостимир…
— Горисвет его звали, — хрипло ответил Казимир, боясь даже дышать, дабы не прервать рассказ своего спасителя.
— А мамку как-то на «д», да?
— Доля.
— Хех, ну, ты подумай! Вот не чаял, не ждал, что на исходе полувека с их сыном буду дела водить, поди ж ты в такое поверь! Погоди-ка, ты ж ведун, так? А можешь ли ты, ведун, — с надеждой в хриплом голосе, проскрипела изба, — Мне дятла заговорить?
— Ты уже спрашивал, — бросил Казимир, не отвлекаясь от работы. Он открывал различные кадки, извлекая на свет самые разные колдовские предметы, иной раз пробуя на зуб, нюхая, и раскладывал всё, что считал приемлемым на столе. — Сделаю, раз обещал. Ты продолжай, я страсть, как хочу всё знать!
— А, да? Ну, это добро. Это мне любо. Давай тогда трудись, не отвлекаю. Так, бишь о чем же я? А, точно, Горисвет. Лихой был мужик. Я его и так и сяк путал, и тропинки местами менял, и пометки на деревьях ложные ставил, а он всё равно дорогу обратно находил. Жена его тоже… Стал быть мамка твоя, ну на что умная баба оказалася? Все мои уловки насквозь видела! Иной раз, я только подкрадываюсь, а сам думаю, сейчас как за косу хвачу, ох, завизжит, только пятки сверкать будут. А она развернётся, глазищами своими черными как глядь! Ты, говорит, чомор, руки свои от меня подальше держи, а то я тебе их вот этим самым топориком укорочу.
— Так ты чомор? — изумился Казимир. — А звать как?
— Был чомором… А кем прежде был и как звали… Я и не помню того времени. Это ж как давно было… У меня с годами не то, что память отшибает, иногда уже настоящее не шибко ясно вижу. Деревенею, стал быть. Трухи много, а жизни всё меньше.
— А отец значит твою рощу вырубил?
— Как есть, — скрипуче ответила изба. — По правде сказать, уж достал я его. Порой такие пакости творил, даже вспоминать стыдно. И чего я к нему привязался? А-а-а, пустое, уже не упомню. В общем рубил он мою рощу от души и с молодецкой удалью. Я поначалу только смеялся, затем ехидничал, затем гадствовал по-всякому, а когда одна осинка худосочная осталась, понял — карачун пришёл, да не по его душу. Я в то деревце вселился, думаю, костьми лягу, всю силу отдам, но топору не взять меня. Но Горисвет тоже был мужик что надо. Он рубил меня день и ночь без продыху. Жинка придёт, уж плачет, оставь ты мол, то ж чомор тебя изводит, надорвёшься, да сляжешь, а ему только б этого и надо! Но Горисвет был упёртый, и когда ствол моей осинки хрустнул, надламываясь, и начал заваливаться, я понял, всё, пропал.
