Студёная ночь медленно отступала, выпуская из своих властных объятий растревоженное болото. Щёголь весело перекрикивался с куликом, прыгая по травянистым кочкам. Трясина то и дело урчала, выбрасывая на поверхность воды пузырьки. Казимир потёр глаза и широко зевнул. Бёдра занемели так, что он не чувствовал ног, а новёхонький ремень, которому ведун так радовался накануне, теперь врезался в плоть, причиняя немыслимую боль. Вокруг было тихо, словно ничего не произошло минувшей ночью. Костёр давно прогорел, оставив после себя кучу пепла, в которой с трудом угадывались обломки человеческих костей. Шишиги поблизости не было. Приглядевшись, ведун заметил его тело, лежащее неподалёку в тростнике, лицом вниз.
Отвязавшись от древесного ствола, Казимир осторожно спустился на землю, перебирая руками и ногами как можно медленнее. Мышцы всю ночь были в напряжении, он не спал, а потому, оступиться в самом конце пути, когда, казалось бы, всё позади, очень не хотелось. Оказавшись на твёрдой почве, ведун с чувством выдохнул. Даже предстоящий путь через болото его не страшил так, как перспектива упасть в лапы обезумевшего шишиги посреди ночи. Застегнув ремень, Казимир двинулся в обратную дорогу, обдумывая, что и кому стоит рассказать. В последний раз глянув на лежащего в тростнике Прозора, он заметил, что тот встал и пялится на ведуна, пустыми провалами на месте глаз. От былого пыла не осталось и следа. Шишига флегматично воззрился на Казимира, словно встретил того впервые. Разорванная связь с неупокоенным братом лишила его цели и остатков чувств.
«Ты будешь блуждать здесь, пока трясина окончательно тебя не переварит, — грустно подумал ведун, глядя как тело шишиги скрывается в мутной болотной воде. — А когда от тела ничего не остается, душа высвободится… Больше мне ничего для тебя не сделать».
Отвернувшись, Казимир зашагал прочь, прыгая с кочки на кочку. На душе скреблись кошки. Уже в который раз, ведун достал из-за пазухи переломленное древко стрелы. Металл наконечника не заржавел за неполный год времени, он выглядел совсем как новенький, поблёскивая на солнце гладкими и тёмными гранями.
«Мы куём лучшее оружие, — возникли в памяти слова воеводы, — доспехи, инструменты и сбрую».
Всю обратную дорогу, ведун ломал голову, как быть, но в конце концов победило благоразумие. Украдкой глянув по сторонам, он зашвырнул стрелу подальше в траву.
«Никто не должен узнать о том, что с ними приключилось, — решил Казимир. — Зачастую правда горька, а некоторая ещё и опасна. Если парней и правда укокошили люди воеводы, что ж… они это заслужили. Шутка ли, я всего за день разнюхал о том, что они собирали разбойничью шайку, а князь и подавно должен был прознать. Лихие мысли пресекли на корню, разделавшись с запевалами. Пускай, они так и останутся для всех сбежавшими мальчишками, ушедшими на поиски счастья. И батька их пускай так думает (авось, однажды вернутся!). Так лучше для всех. Родители со временем привыкнут к мысли, что ребята просто живут где-то в далёком краю… быть может, они там даже счастливы...».
По возвращению в Белозерск, Казимир без промедления ринулся на поклон к Ратибору. Воеводы дома не оказалось, он с самого утра откланялся по делам. Конюх Василёк узнал ведуна, радушно пригласив присесть с ним во дворе, пока сын сбегает, разыщет хозяина.
— Чего это ты такой бледный? — осведомился он, протягивая ещё тёплую, но уже надкушенную краюшку свежего хлеба.
Казимир с удовольствием откусил, благодарно кивнув.
— Ночь не спал, за вашим болотником бегал, — ответил ведун.
— Ну и что, догнал?
— Ага. Правда по итогу ночи у нас, можно сказать, боевая ничья.
— Бывает, — рассудительно и степенно, словно говорил о погоде, хмыкнул Василёк. — Я вот как-то раз тоже… Пришёл, стал быть, коня подавать Ратибору, а эта скотина… эт я про коня, само собой… как сбрую увидал, так ни шагу из стойла… Я уж и так и эдак, и ласково и строго… стоит, зараза такая и ни шиша. В общем, когда терпение лопнуло, схватил его, окаянного за гриву, да как дёрнул, а он башку в угол, да ка-а-ак даст мне копытом… Полдня потом на четвереньках ползал!
— С гонором животина, — посетовал Казимир.
— Я зато в его овёс помочился, — доверительно заявил конюх, захихикав.
— А это было до или после удара копытом?
— Да какая разница? — беспечно буркнул Василёк. — Вон, идут! — Он махнул в сторону улицы, оттуда приближался Ратибор, перед которым бежал мальчуган сын конюха.
