Радовали Горобца эти прибаутки. Ему как раз и нужна такая погода, чтоб с гвоздем и молотком поработать. Пока дождь да снег не загнали людей под навесы, управиться бы с питателями, вырыть бы ямы под фундамент новой мастерской. Пусть-ка разгорается, пусть-ка светит солнышко — все делу на радость!
Назначив в помощники к Реснянскому Алика, Сергей предупредил бригаду, чтобы выполняла только их распоряжения. На подкрепление — где что подвезти, отвезти — послал Миновича с бульдозером. Получив у Копишева инструмент, рабочие ушли разбирать «балалайку». Сам Сергей решил еще раз поговорить с Подложным. Если Костя будет несговорчив, Сергей ультимативно заявит, что приехал на пристань работать, а не заглядывать каждому в рот, не молчать, когда страдает дело…
Константин Николаевич разговаривал по телефону, но был в кабинете не один, с каким-то незнакомым Горобцу человеком.
— Разрешите? — спросил Горобец.
— Да! — Подложный, не глядя, хмыкнул, продолжая слушать трубку.
Горобец сел, а начальник пристани удивился:
— Кто вам разрешил, Сергей Никандрович?!
— Вы же сами сказали…
— Не знаю. У меня разговор не для посторонних.
Обиженный Сергей ушел из его кабинета к Бобкову. Спустя четверть часа Калинович открыла дверь, шмыгнула носом:
— Горобе-ец, начальник ждет!
Теперь Сергей ожидал у порога приглашения. Подложный устало махнул рукой.
— Садись. Обиделся? Тут разговор с пароходством, из Хабаровска человек по делу Колесова… Ну, а у тебя что?
— А что с Колесовым? — насторожился Сергей.
— Думают его забрать от нас. Характеристику подписал — на учебу его зовут. Партийные кадры нужны нам грамотные. Ну?!
— Прежде всего — перенести срок сдачи питателей.
— Невозможно. Планы утверждены в пароходстве.
— Мы изменим боковую стенку и ходовую часть. Смонтируем разборными узлами. Время нужно!
— Похвально, правильно, а план изменить не могу.
— А если обсудим на планерке?
— Сергей Никандрович, ты сообразительный парень. К чему усложнять отношения? И потом, что тебя волнует? Не уложитесь в график, знаю, — получишь выговор. Зато потом дадим недельку на доработку.
— Ясно. А с мастерской — не договоримся?
— Делай! Но денег — ни копейки.
— Тогда все.
— Желаю успеха.
Люба улыбнулась, но Сергею не до нее. Теперь он наверняка знал, что любая оплошка с питателями дорого ему обойдется. В мастерской кое-кто уже предрекает ему участь Синько. Дескать, завалится — пойдет на шпалы костыли зубами дергать. Разговорчики пошли от инструментальщика. Он не то чтобы по злобе или умыслу, а так, по дурости, любил сболтнуть лишнее, чтобы показать, как он много знает и начальству близок, в пристанских делах разбирается.
— Если жалобы от рабочих будут, — сказал ему Сергей, — то мы, Иван, будем разговаривать на другом языке. Не нравится мне твоя работа, с ленцой ты. Не учтешь — подыщу другого человека.
— Ух, нашел чем грозить! Да сюда собаку силком не затащишь. — Красные веки Копишева задергались, а руки стали бестолково перекладывать с полки на полку молотки и кувалды.
Поняв его волнение, как признание ошибок, чувствуя власть над ним, Сергей приглушил грубоватые нотки в голосе:
— Иван, я не грожу тебе, и ты не ерепенься. Послушай еще раз: сколько здесь начальников было — все вылетели, не справились с работой. И ты им здорово помог. Я не справлюсь — тоже полечу. Но до этого еще далеко. Учти, твоя работа не нравится ни рабочим, ни мне. Поэтому вот так: есть у тебя инструкция — выполняй. Но с разумом. Не будешь — накатаю рапорт. А сейчас повторяю: помогай Реснянскому, сам, без понуканий. И чтобы с нынешнего дня посторонних в инструменталке не было. Есть окно — через него и выдавай инструмент. Надеюсь, ясно?
Разговор этот слышали и другие рабочие. Они подшучивали над Копишевым: как, мол, тебя комбат пропесочил?! Но понимали они и другое: не собирается уходить Горобец из мастерской — значит, есть у него надежды. Им стараться надо.
Рабочие были старше Сергея, многие годились ему в отцы. Получать от него замечания никому не хотелось, да и стыдно — от молодого-то!
После праздников Людмила носилась по аптекарским кабинетам, шутила с подругами. Они спрашивали:
— Быстроногая, что с тобой?
— Сегодня солнце с другой стороны встало!
— И правда, с другой… На осень не похоже, как весняет!..
— А не морячок ли тебе предложение сделал?! — тут же пытали они Людмилу, но та убегала от стерильных стеллажей к весам и напускала на себя строгий вид. Но думала-то о Вадьке. Как он удивился ей. «Люд, Люд, ты?!» — говорит. Теперь прилетит от него письмо! Интересно, будет ее ругать? Как и Динка, ревнивый. Первым делом спросит: с кем, мол, ты примчалась? Что за кавалер тебя охранял?..
В обед Люда пошла к Дине. Встретила ее Динина мать. Она обрадовалась, смахивая фартуком с табуретки, заставила Люду сесть, приговаривая:
— Садись, садись, у тебя ноги не казенные, отдохни немного. Погодим, глядь, и Динка подбежит, если товар не принимают. Ну, как тебе можется? Не остыла?! Хлыдь такая, мы уж печку топим.
— Нет, теть Ань, все нормально. Я билеты думала в кино взять, а не знаю, пойдет ли Дина?
