— До свидания, — с трудом сказала Люда, отходя к двери. Она не хотела больше ничего говорить. Провела пальцами по глазам, как от сильной рези, и, уже с порога, на протянутую руку Капитолины Ефимовны, невольно ответила: — Подумаю.
Люда зашла в магазин. Дина, отвернувшись, вытирала пыльной марлей игрушки, переставляла на полках матрешек. Еще не было сказано ни слова, они даже не поздоровались, но по ссутулившейся Дининой фигуре Люда поняла, что та рассержена. Люда постучала монеткой по стеклу:
— Матрешку можно?!
— Какую изволите? — сухо ответила Дина.
— Да ты что, Дин?
— Ничего… Какую матрешку?
— Мне поговорить с тобой надо.
Дина поставила матрешку обратно на полку и невозмутимо ответила:
— Не о чем нам говорить.
— Не до смеха мне, Дин…
В соседнем отделе покупали радиолу. С пластинки на весь магазин грохотал джаз. Люда механически опять звякнула монетой по стеклу. Дина повернулась к ней, губы задрожали:
— Все Поярково спрашивает, кто Сережку отбил! А я его после двенадцати от себя не провожаю! Вот так, подружечка…
Какая-то тетка в цветастом платке, с кошелкой в руках остановилась у прилавка и, раскрыв рот, восхищенно смотрела на них.
— Дин?! Да ты что?! Мы же в Завитую…
— Вот-вот! А из Завитой?
— Эх ты… — выдохнула Люда и пошла из магазина.
— Ча-ча-ча! Ча-ча-ча! — оглушительно ревело в приемнике.
Летом никто на пристани не сказал бы, что нынешняя зимовка будет особенной. Все складывалось как обычно — спокойно и медлительно, как и должно быть во время перерыва от большой работы. Планы навигации выполнены. К ремонту механизации все относились как к делу привычному, не требующему ни спешки, ни волнений.
Так было из года в год. Но — странное дело: нынче Подложный вместо благодарностей не скупился на порицания; Бочкарев, как шутливо заметили рабочие, захвативший политическую власть, выпускал сатирические листки, чихвостя пьяниц и прогульщиков; Черемизин строил новый причал, а молодые ребята из Горького переделывали по-своему механизацию… Ни спокойствия, ни спячки на этот раз не предвиделось. Слишком крут был замес.
Многие на пристани согласились бы со стариком Реснянским, который рассуждал со своей старухой:
— Вот, бабка, жили мы тихо. Заметет снегом, мы и не чешемся. Ан надоумило сад устроить… Яблоки-то сладкие, а мороки с ними? Мороки не оберешься! И гляжу я — на пристани… Поприехали казаки, хороши соколики, как яблоньки молодые — одних не бросишь их. Корнями еще не уцепились, выворотит их бураном… Как же без догляда за ними? Скажут еще, жизнь тут плохая. Не-ет, пока они м а р а к у ю т, делают свое, надо их пестовать, растить, как саженцы…
Философия старика немудреная, практикой нажил. В гражданскую с отцом Черемизина партизанил, памятник ему потом ставил. «В остатнее» — в мирное — время никакой работой не брезговал. Не за куском хлеба гнался, не за рублем, — видел, как его руки преображали жизнь. От этого спокойнее было на сердце. Но последние годы забот и тревог прибавили… Хорошо кочету, пока молод!.. Ну нет, Реснянский так не сдастся, за выслугу лет его не спишешь… Будет он при деле, пока мотор стучит!
…Алик разыскивает Кержова. В этот поздний час он мог быть в клубе. И точно — «травил» там парням анекдоты. Увидев Алика, Володька выпучил глаза и приложил палец к губам:
— Тс… Ребят, я отчаливаю. Если что, смотрите мне! — погрозил кулаком и, больше не обращая внимания на них, подошел к Синько. — Что-то, Алик, вы с Серком отделяетесь от меня? Значит, я ненадежный, ни на что не способный и гереушную бляху напрасно ношу! Спасибо, друзья-товарищи! — в голосе Володьки досада.
— Ты как в воду смотрел! — ответил Алик. — А не знаешь, зачем я тебя ищу? Пойдем к девочкам?! У тебя же их навалом!..
— Давай, давай, заговаривай зубы! Чего надо?
— Надо выточить соединительные пальцы к муфтам.
— А я тут при чем?
— Без них завтра простой. Завалим питатели. — Алик цепко взял Кержова за рукав и повел к пристани, объясняя на ходу: — Я на тебя рассчитываю. В мастерской сейчас пусто. В ГРУ нам, кажется, давали токарный разряд!
— Резцы, лерки?
— Есть. Знаю, где лежат.
У сторожа они «по срочному делу» вытребовали ключ, а самим немного боязно. Три или четыре года не подходили к станкам. Взявшись сейчас за работу, не наделают ли худа?
Кержов снял шинель, включил над станком свет и, вспомнив прежнюю выучку, укрепил в шпинделе болванку. Отцентровал резец, потом подошел к Алику:
— Ну, чухаешься?!
— А ты? Давай, начинай первый!..
Кержова будто и не смущало, что токарил он давно. Знал: хороший станок подскажет, какую держать скорость. Склонив набок круглую, как футбольный мяч, голову, он заправски небрежно надавил пальцем кнопку. Надсадно взвыл мотор. Когда обороты стали нормальными, звук сделался тише, ровнее. Володька подвел резец к заготовке. Ржавая стружка с хрупом отлетала от резца, обнажая синеватый стержень. Запахло паленым маслом и горячим металлом, и от этого запаха и шума станка самому Володьке стало покойно и хорошо на душе, как давно не бывало на пристани…
