— В штате — нет. Кто у нас Светки? Ты… — задумываясь, показывает он пальцем на белобрысую, — потом Светка Борщева, потом Светка такая-то, потом такая-то… — Фамилии вылетают, как голуби, из рукава фокусника, а я жду, когда кончится этот поток, но фамилии Деминой так и не услышал. Слава разводит руками:
— Вот!.. Все Светы… Семиной нет.
— Деминой!
— И Деминой нет, я же знаю!
— Она училась в тридцатой школе.
— Э, тут все учились в тридцатой школе. Ты что-нибудь еще придумай, а то напутал…
— Нет — так нет, — говорю я удрученно и иду к двери, не замечая, как говорю вслух:
— Значит, была «Галушка» и пропала…
— Э! Стой, стой!.. Ты сказал: Галушка?! Тебе кто нужен?.. Повтори, как ты сказал?!
— Вроде — Галушка, а что?
— Голова… — он осудительно смотрит на меня и смеется. — Говорил: напутал!.. Какая ж она Семина? Она — Лавочкина. Лавочкина — Галушка! Она тебе срочно нужна?!
— Да.
— Сейчас мы тебя наведем на нее.
Пока я стою и раздумываю, в какой связи все эти незнакомые для меня фамилии, начиная от Семиной да Галушки и Лавочкиной, и что я скажу, если это вовсе не та Светка, которая нужна мне, Слава быстро набирает по телефону номера и какие-то звучные, необычные названия долетают до моего уха:
— Наборный? Галушки нет?.. Корректорская?.. Линотиписты?.. Черт возьми, офсетный? Как я попал…
Наконец:
— Нет нигде вашей Лавочкиной! Пропала…
Блондинка поднимает от писем голову, смотрит на меня, потом на Славу, говорит ему:
— Тимофея сегодня нет, ты знаешь? Она не у него заперлась?!
— Что, у Тимофея?! Сидит рядом, а мы ее разыскиваем?! — он опять набирает номер. — Галушка?! А тут к тебе автор!.. Как нет, как нет, когда ты есть! Когда он сказал, что из редакции не уйдет… Не кипятись, не кипятись, знаешь, какой парень? Светка от него в обморок падает, но делает вид, что занята почтой… Придет, придет, уже пошел!..
И мне:
— Ну вот, а ты говорил… Нашли же! Иди к заму, она там. Не знаешь?.. По коридору направо, потом еще два раза направо, потом налево, потом прямо — там найдешь!
Я перевожу дух.
Иду этой дорогой, боясь сбиться, хотя других поворотов нет. Вхожу наконец в кабинет заместителя редактора, а там — Светка! Светка Демина, Семина, Лавочкина и — Галушка.
— Ну, — говорю я, пока она смотрит на меня, узнает и не узнает еще, — и длинна же к тебе дорога!
Светка отодвигает… стол и кидается обнимать меня.
Так бывает: учился с человеком в школе, потом годы почти стерли память о нем.
Где-то от кого-то слышал о нем с пятого на десятое, а приведись вот такая, как у нас со Светкой, встреча — и поневоле вскочишь, будто ветер подымет! Сдвинешь рывком стол, потому что стул упирается в стену и некогда его отставлять, обнимешь давнего товарища, да и охнешь, а то и всплакнешь с радости…
Светка…
Она, конечно, это она! Но что с ней стало?! Тихоня была, худая, бледная… Ничего подобного! Буйная, звонкоголосая, и свежа, как утрешнее молоко! Лишь глаза по-прежнему карие и, как в детстве, кажутся не по-возрасту большими. Вместо гладко зачесанных волос, пробора и тонкой косицы — короткая стрижка, что-то взбитое, взлохмаченное — ни гребешка не нужно, ни заколок. Она хорошо пополнела, раздалась вширь, и я улыбаюсь, думая, что не зря ведь она — Лавочкина. Во всем ее облике чуть уловимая медлительность, будто человек встает со скамейки и намеревается потянуться…
— Ты чего?! Надо мной смеешься?! — вскрикивает она, топая по ковру белым каблуком. — Все выкладывай! Немедленно, все!..
— Ну как же, — я развожу руками, — ты теперь Ла-во-оч-кина… Так просто и не обнимешь!..
— Да-а…
Она усаживает меня на диван, бочком на краешек мостится сама, складывает на коленях руки.
— Давно уже Лавочкина, — рассказывает она, а глазами пожирает меня, и — то лукавость, то грусть, то какое-то онемение в ее взгляде или испуг, то снова радость. — У меня двое ребят: мальчик и девочка. Девочка на тот год в школу пойдет, мальчик в сад. Работа, как видишь. Кончила институт заочно — могу похвастать! Теперь я уже зав. Командую отделом комсомольской жизни. Вот и все. — Она подняла брови, будто раздвинула их шире, и без того широкие. — Ты?..
— Я?.. Я так же: штурман, отпускник.
И вот — первая пауза в разговоре, первая минута молчания, когда мы не столько разглядываем друг друга, сколько думаем, можно и нужно ли говорить сейчас о Милене… Лучше промолчать. Не может ведь Светка думать, что я н е з н а ю. А я, я не могу спрашивать — ведь никто не скажет о Ней нового, никто, и Светка тоже.
— Я пока в дрейфе, — говорю и сам не понимаю, то ли в шутку говорю, то ли всерьез, а она почти в голос со мной:
— Ничего, ничего, все обойдется… — и слегка трогает меня за рукав. Спохватывается, идет к столу, энергично двигает его на место, потом берет лист с газетным оттиском, держит его вверх тормашками, пытается найти, прочитать какое-то место.
