Дорога к кинотеатру вела через огромный тополиный парк, посаженный в годы первых пятилеток. В глубине парка, словно символ того далекого времени, из массивных, грубо отесанных плит ноздреватого известняка сооружен бассейн, повторяющий контурами пятиконечную звезду. В центре бассейна из остроугольной пирамидки бил фонтан. От «звезды» прямыми лучами разбегались к окраинам парка длинные темные аллеи. Ветви тополей густо смыкались вверху, и потому даже в жаркие дни в аллеях сумеречно и прохладно. Ночь наступала тут почти сразу, едва солнце закатывалось под крыши. В парке иногда шалили, вечером и ночью там было опасно. Мы с Миленой могли обойти его стороной, но, очарованные тихим и в то же время торжественно-светлым праздником в нашей душе, мы были горды, отчаянно смелы и уверены в бесконечности нашего счастья. Никто не заставил бы нас выбрать другую дорогу.
Шли рядом.
Наши руки едва не касались. Но чтобы преодолеть расстояние — может быть, сантиметр или такую узкую полоску, в которой застрял бы и тонкий листок ясеня, требовалось усилие воли — все равно как чтобы сдвинуть гору. Надо было остановиться передохнуть или сказать что-то, но язык не поворачивался. Не хватало моченьки даже голову повернуть и улыбнуться ей.
Что-то похожее, наверное, испытывала и она. Шаг ее был сначала неровен. Несколько раз я пытался подладиться, частил, а она косила на меня взглядом, старалась идти размеренно, спокойно. Наконец и один и второй шаг мы сделали вместе, как она снова сбилась. Остановилась от неожиданности, посмотрела на меня как-то изумленно-непонимающе и вдруг засмеялась:
— А-а, пошли-ка!
И я засмеялся. Стало легко и просто. Сердце перестало дурачиться. Оно будто плавало в груди и плавилось. Я притронулся к ее локтю, и она чуть отстранила его, потом порывисто прижала к себе. Так мы и шли — теперь уже совсем рядом, нога в ногу, — через темный пустынный парк, по длинной аллее, полной неясных звуков настороженно-чуткого эха, вторившего нашим вздохам, нашему шепоту. Далеко впереди слабо просачивался пятнами бледный электрический свет улицы, мелькали неясные, призрачные тени прохожих. И все это уже за парком, и так далеко, как будто в другой жизни. Над нами в тополях сонно взграивали на гнездах грачи, с костянистым звуком хлопали их крылья. А мы о чем-то говорили и говорили, забыв о страхе, одиночестве, и было тревожно-восторженно на душе от мысли, что эта наша первая прогулка, первый вечер и все это должно было наступить давно и навсегда.
У фонтана остановились.
Каменный парапет бассейна пропитался сыростью, от него веяло холодком, и горьковатый запах листвяной прели поднимался от черной воды, свежело. Невдалеке послышались чьи-то сбивчиво-торопливые шаги, говор. Мы невольно подались ближе друг к другу, и ее горячее дыхание, волосы ее коснулись моей щеки…
Шли двое: парень и девушка. Они приглушенно спорили. Не замечая нас, остановились у противоположной стороны бассейна, и девушка оживленно, с отчетливой надеждой в голосе спросила:
— А по-омнишь?!
Парень промолчал.
— Ну?! — повторила она капризнее.
С какой-то до боли знакомой, но неузнаваемой из-за шепота интонацией он торопливо ответил:
— Кажется, у тебя нет оснований упрекать меня в забывчивости…
Вдруг — чмок! чмок! — звонкий поцелуй. Кто кого — поди разбери!..
— Бежим! — сказала девушка. — А то опоздаем!..
С легкой и грустной завистью слушали мы их топот, и нам тоже хотелось поцеловаться, но теперь мы не могли, догадываясь, что парк и «звезда» фонтана — их место. Что ж, пусть так и будет. Если бы мы поторопились, нам было бы теперь неловко и стыдно, а почему — и сами не знали, как объяснить.
Пора и нам. Но так заманчиво ожидание таинственного еще «чего-то»!.. Постоять хотя бы минуту…
— Смотри, — шепчет Милена, — в воде… огни. Это звезды!
Вершины тополей над бассейном сошлись в черное сплошное кольцо, а в нем чуть светлело незакрытое ветвями небо, по которому звезды — будто брошенная россыпью горсть пшеничных зерен.
— Слышишь, тополем пахнет? — спросила она.
Я улыбнулся:
— А это не звезды?
— Пусть звезды… — согласилась она и, взяв мою руку, повела.
До начала сеанса мы ходили по яркому фойе и не то выбирали, не то искали среди молодых людей пару, которая недавно была там, у фонтана.
За весь вечер мы ни словом не обмолвились о Семене. Почему? Как будто его не было никогда, а ведь я знаю, мы думали о нем…
Годы не состарили парк.
Густые черные тополя все так же могучи, все так же их ветви застилают над аллеями небо, и днем здесь по-прежнему холодный просеянный свет. Серебристый пух медленно стекает с деревьев, инеем обметывая бровки аллей. Мальчишки ногами сгребают его в кучки, бросают спичку, и пух пыхает, точно зажженный порох. Разрушился лишь, обкрошился местами рыхлый известняк плит бассейна, да на месте изящной стрелы-пирамиды, из которой бил когда-то фонтан, торчит теперь ржавый огрызок трубы. В самом бассейне затхлая дождевая лужа, покрытая пухом, который дрожит и морщится на ветру, напоминая неизвестно почему измятую белую скатерть.
