— Ах, Галушка?! — в трубке то недоумение, то радость, то огорчение. — Спасибо, спасибо…
Я доволен.
…А писем много. Все интересные, но чем больше читаю, тем тоскливее мне, тем больше уверяюсь, что помочь Светке не могу. Не знаю, что ответить ребятам, а они как сговорились, все об одном: «Предлагал девочке дружбу, а она отказалась…» Или не ответила, или сказала, что ей нравится другой… Не лучше и девочки: «Я не могу без него!..» В заключение — «Посоветуйте, что мне делать?», «Напишите мое письмо в газете, тогда она сразу поверит и согласится со мной дружить…»
Что в этих письмах знакомо мне? Неужели в мире ничего не изменилось и поколение, которое идет за нами, не поумнело?! Хотя нет, поумнело!.. Ни в одном письме нет постскриптума, каким заканчивал свои послания мой друг Сеня Шаров: «Жду ответа, как соловей лета». Одной пошлостью меньше…
Не дождавшись моего звонка, приходит Светка.
— Ну что, Галушка?! — спрашиваю я, чтоб сбить ее с толку.
— Как что, готово?! Со штурманским приветом и пр…
— Нет, — говорю, — не писал и не буду.
— Почему?
— Потому что все они, — киваю на письма, — предлагают дружбу.
— Естественно, — пожимает она плечами, — а чего ты злишься?
— Да того, что знал я одного мышонка. Пришел он к кошке и говорит: «Кошка, кошка, давай с тобой дружить!» — «Давай!» — согласилась кошка и стала заботиться о нем ласкает, облизывает, поит его, кормит… Мышонок только на печи лежит, бока греет. Терпела-терпела кошка, а потом посмотрела на него, как на мышонка, мяукнула и чуть не проглотила. Говорит: «А катись-ка ты, мышонок, дальше, пока цел!..» И покатился он: сначала к зайцу, потом к лисе, до медведя дошел. Везде та же история. В конце концов докатился опять до мышиного царства, а мыши смеются. «Чем, говорят, трепаться, лучше б на самом деле другом был. Тогда б тебе не пришлось ни к зайцу, ни к лисе, ни к кошке бегать!..» Но мышонок каким уродился, таким и остался. Как в песне: орел степной, казак лихой… Хоть и женился потом, а живет плохо, и все на сторону поглядывает, все в друзья набивается, а только от него самого дружбой и не пахнет…
Светка пристально смотрит на меня, краснеет, я отвожу взгляд, собираю в кучу ее письма.
— Ты про кого рассказал? — спрашивает она настороженно.
— Не важно. Сказка — ложь, в ней намек — добрым молодцам урок.
— И превосходненько! — неестественно оживляется она. — Материал так и назовем: «Добрым молодцам урок!»
— Ты что? Я писать не буду.
— И не надо!.. Материал ведь уже готов, его только цитатками из писем разбавить…
— Давай, давай, дерзай, Светка!
— А все-таки скажи, это ты про Семена?!
Я молчу.
— Знаю, — говорит она растерянно, и интонации Миленкиного голоса слышатся в ее словах, — не скажешь, а это ты про Семена. Он и мне дружбу предлагал…
Вот этого я не знал.
С того вечера, когда я читал Милене стихи, и до отъезда в мореходку я был у нее только однажды, как раз в тот день, когда мы объяснились с Семеном. Он тогда еще предлагал отнести ей мою записку, а я отказался.
Вымытый, вычищенный с головы до ног (которые мальчики сами моют, когда влюбляются), в белой рубашке с отложным воротником, без единой кляксы на пальцах, в пиджаке, не совсем новом, правда, но зато из нагрудного кармана торчала головка новенькой китайской авторучки, в блестящих, как автомобильные фары, ботинках, от которых метра на три вокруг разило гуталином, явился я пред ее очи.
— О-о?! — сказала встретившая меня ее мать. — Мил, ты посмотри, кто пришел!..
Она провела меня в комнату, сама стала возле двери, догадываясь, что такой визит неспроста.
Я поздоровался еще раз, уже не так уверенно, как в коридоре. Скручивая за спиной в тугой жгут фуражку, собрался с духом, выпалил:
— Милена, пойдем, пожалуйста, в кино. Дети до шестнадцати лет не допускаются, но нас пустят. Билеты я уже взял… Теть Рай, отпустите нас!..
Мать ее качала головой, улыбалась.
— Разве я ее не пускаю? Дочь?!. — спросила она. — Не поздно только?.. — И то мне: — Милка — невеста, пусть сама думает, с кем ей ходить в кино… — то ей: — А, дочь?!. Пойдешь, что ль?!
Тут только я осмелился и посмотрел на нее.
Она стояла возле стола, одним коленом на стуле, с которого поднялась, когда я вошел, красная, как мак, внезапно встревоженная, растерянная. Неподвижно, как истукан, смотрела в тетрадку. Мелькнула мысль, что я обидел ее и она сейчас заплачет. Маленькие пальцы в трикотажном чулке не то шевелились, не то дрожали. Я уже видел, что она откажется, и, готовый провалиться сквозь землю, стыдился, понимая, что это моя первая и последняя попытка на всю жизнь.
Милена взяла тетрадку — промокашка вылетела на стол, потом подняла голову, удивленно посмотрела на улыбнувшуюся, вроде ничего не понимающую мать, затем на меня, и что-то в это короткое мгновение изменилось в ней, какая-то восторженность промелькнула в лице, в глазах.
Она сказала:
— Пойду, а чего ж! Кино хорошее, говорят…
Весенние сумерки торопливо спускались на город.
