Неужели так трудно было судьбе уступить ей всего только полфута?!
Я бы лег грудью на острые решетки, если бы что-то можно было изменить… Но ничего нельзя изменить, невозможно, как невозможно вернуть прошлое. И горько, потому что нет и никогда не будет Ее, а ведь все наше, все остается з д е с ь — живым!
Думаю:
Когда уходит человек в плавание, его ждут. Его могут ждать всю жизнь. Но сколько ждать, когда больше некого ждать?
…Скрипит жалобно тонкое железо, качается на ветру лист совсем не фарфорового, но такого же дорогого мне, как и Бунину, венка, покрашенного зеленым маслом.
Не все ли равно Оле Мещерской, не все ли равно и Ей?
У них обеих поразительно живые глаза и легкое, светлое дыхание…
На кладбище приходит вечер. Небо словно опускается над одинокой скамейкой у ее могилы, над поникшей моей головой. Сумеречные тени размывают границу времени между старыми деревьями и молодыми. Кажется, тут наступит сейчас пора таинственных превращений и мистификаций. Я один, уже и редкие поздние посетители исчезли. Я один, и тщусь понять, где граница между вечностью и небытием.
А вдали зажигается огнями тысячный город. Он зовет и манит меня, там еще есть жизнь. Я пройду по улицам, по которым мы бродили вместе, я вспомню наши слова и наши тихие шаги под ночными липами, вспомню того соловья в парке над Орлеей, и, как знать, может, он снова будет щелкать?..
Но я еще приду проститься к тебе.
Ты же понимаешь, меня ждет океан, мне не миновать бурь, а я хочу, чтобы твоя звезда по-прежнему светила мне. И ты скажешь, как бывало:
— Полфута под килем тебе, старина!
Вечер.
Я сижу за старым дубовым столом, выставленным за ненужностью несколько лет назад из дома в сад.
Сижу и думаю, почему люди так терпимы к старым вещам, так неразлучны с ними — будь то мебель (вроде этого стола) или прогнивший под дождями диван на погребе, из рваной кожи которого торчат ржавыми ребрами пружины, наконец, старые ботинки или галоши, списанные модой в отставку, — ими теперь забит чердак. Никому не нужная рухлядь — взять бы и пожечь давно или сдать в утиль, а вот поди ж ты!..
Стол стоит под крепкой раскидистой яблоней, она наполовину моложе меня.
В этом году то ли из-за сильных морозов по весне, то ли из-за ранней и сильной жары цвет осыпался, не успев дать обильной завязи. Антоновка и штрифель налились уже размером больше куриного яйца, и теперь их ядовитая зелень начинает выцветать и выгорать на солнце, яблоки покрываются матовым налетом, словно их только что занесли с мороза в тепло. Ближе к осени налет забронзовеет, засияет светлая янтарная кожура и прольется по полуголым садам тот чудный запах, которым исстари славятся наши яблоки, слаще которых нет и не было по России, — мочили ль их или сушили, морозили или прятали в сухое тепло соломы, чтобы свежими подать на рождественский стол…
Я никак не могу сосредоточиться.
Солнце, ушедшее на другой край города, больше не печет. Его свет, просеянный через поволоку закатных туч, отражается от серебристых облаков над головой, и уже не тень яблоневых листьев, а словно отражение их тени падает на бумагу.
Но это не мешает мне.
Хуже, когда у соседа начинает лаять дворняжка — маленький злючий пес с визгливым голосом базарной бабы. Лает собака, как испорченный будильник, когда нет в том никакой нужды и никто не стучит к ним в калитку.
Иногда по дороге за садом проносятся трескучие мотоциклы — точно стравленные собаки гоняются один за другим. Или ревет «МАЗ», воняет и чадит копотью. Лишь гудки паровозов на товарной станции забавляют меня, похожие на эхо далекого порта, на зыбкий привет с морских берегов…
А спокойного часа как не было.
Отвлекаюсь, наблюдаю за другим нашим соседом — мальчишкой. Он забрался на крышу сарая рядом с голубятней, привязал старую штанину к шесту и машет им, понуждая голубей кривыми петлями уходить ввысь. Голуби напоминают чаек, безудержными кликами встречающих судно после шторма в гавани. Смотрю на загнанных в верхотуру неба голубей, а сам все думаю: прижились бы чайки за полземли от океана? Нет, наверное.
А я?!
Как долго выдержу я без моря? Долго ли вытерплю среди зеленых яблонь, под спокойным и таким надежным — домашняя крыша! — небом, около желтозвездных огуречных грядок и колючей городской малины, потерявшей свою духмяность от близкого соседства с асфальтом?.. Голуби — птица слишком домашняя. С ними чайки не-уживутся. И уж никак, никогда не останусь здесь я — пусть хоть и крылья у меня будут обрезаны. А если что — на море даже смотритель маяка — моряк.
Да, если что — на море и смотритель маяка — моряк.
Пока никто не знает, почему я об этом думаю. Если что — я полечу на Сахалин, к проливу Лаперуза, на мыс Крильон. Буду нести вахту на старом маяке, поставленном русскими еще в прошлом веке. По темной каменной башне стану подниматься на крышу, смотреть на бурное мелководье пролива, на обветренную скалу, в названии которой вечное предупреждение — Камень Опасности, и думать, что огонь моего маяка горит не напрасно. Чем сильнее ненастье, чем суровее непогода и плотнее туман, тем крепче будет моя вера…
