Но кто б не хотел, чтобы маяк его жизни горел не напрасно?!
На моем горизонте не было туч. Только вот, когда умерла Милена, что-то случилось с глазами. Так, пустяки, сначала я даже не обращал внимания: если расплывались лица, думал, что от усталости. Потом пошел как-то в кино, в один из тех кинотеатров, которые нравились нам с Миленой. Экран был тусклым, размытым. Не знаю, как я удержался. Хотел свистеть, кричать на механиков: «Сапожники! Резкость не можете навести!..» Но зрители сидели спокойно, и я только чертыхался про себя на них на всех. В другом кинотеатре — такая же история.
Что мне оставалось? Пойти к окулисту. И я пошел.
— Доктор, — сказал я после проверки, уже зная, что ничего хорошего не услышу, — я штурман, доктор. Глаза нужно вылечить.
— По всей видимости, — сказала она, — нервное истощение, недостаток витаминов.
— Доктор…
— Выпишу очки… Ешьте фрукты, ягоды. Не утомляйтесь. Отдыхайте на свежем воздухе… Потом посмотрим…
И вот очки у меня в кармане, но я не ношу их. Ни мать, ни отец не знают об этом.
Я отдыхаю, ем витамины…
А передо мной лист чистой бумаги, и я должен написать на судно, что болезнь задерживает меня в отпуске. Я должен сосредоточиться, чтобы решить, какой маяк в жизни выбрать для себя.
Проходит мимо меня лысый, давно лысый дед — мой отец. Он рад, что я дома, что я сижу в саду чем-то озабоченный и не рвусь на гулянки, как часто бывало в мои прежние наезды. Он не нагружает меня никакой работой, хотя недостатка в ней нет. Со стороны он может показаться странным. Старик при удобном случае не упустит возможность пожаловаться на усталость, на то, что не дождется никак пенсии, чтобы подлечить мотор и отогреть старые кости. При всем при том он довольно покладист и не прочь выпить. А выпив, размякает, перестает закусывать и подолгу задумывается, словно дрема вокруг него бродит. Вдруг он начинает таращить глаза, перебивает всех и тоном спорщика, которому не дали договорить, начинает нести околесицу про свой завод, скоро распаляется до крика:
— Чиновники! Пузачи! Не ценят рабочего, заездили его как сивого мерина. Вот они где, вот, — бьет он ребром ладони по шее, — на хрипку у рабочего сидят!..
Они — это заводское начальство, преимущественно мастера, которые только «пальцем указывать, а сами ни черта!..».
Спустив пар, как кипящий самовар, он остывает, довольный, что отвел душу. А спроси его:
— За что ты их так?
— За то!..
Рявкнет и будет молчать, злиться и думать: а действительно, за что? Потом надумает: мастера, например, посылают его, старика, таскать двигатели наравне с молодыми, а он-то уж не в силах! Или начальник цеха — вот уже второй год не дает ему летнего отпуска.
— Да он же тебе путевку в санаторий достал?!
— Его завком заставил! — отвечает отец, и, видя, что на начальника цеха свалить больше нечего, начинает ругать нормировщицу, кобылу беззубую, она его к телефону не подозвала, когда ему мать зачем-то звонила…
А вообще-то он старик мировой, хотя и нервный и беспокойный. Испытывает тяжелые машины, работа на самом деле по горячей сетке, знает он ее хорошо, и знает, что, когда горит план, заводу без него не обойтись. Может быть, поэтому он сует нос в каждое дело. Мастера его побаиваются, да — молодые! — виду не подают, а где можно, и его стараются приструнить. Ему бы поменьше нервничать, побольше отдыхать, но без забот он уже не может и даже дома выдумывает их себе.
Вот и сейчас — ни мне покоя от него, ни ему самому от себя. Окапывает круг под яблоней, льет десятка два ведер.
— Зачем ты? — спрашиваю. — Оставь. Отдохни поди, почитай…
— Э-хе-хе, ничего ты не понимаешь, а еще моряк… Я им водички, а мне пару мерок яблок. Зимой будем грызть, тогда уж и отдохнем.
Но зимой он будет обкладывать корни снегом — и опять не до отдыха.
Отец брякает ведрами, сопит, кряхтит. Видя, что я не обращаю внимания на его усердие, нарочно громко начинает думать вслух:
— Так, эту полил, теперь анисовочку… Обкопать, ай пойти курей загнать?.. А что сегодня по телевизору — кино будет или футбол, ай нет?!
Догадывается старый, что мне бы не надо мешать. Он и не мешает. Он же не спрашивает меня ни о чем, он сам с собой…
Я набиваю трубку, но спички, как назло, часто ломаются. Наблюдая за мной издали, он с хитровато-простецкой улыбкой спрашивает:
— Тебе не дать спичечки? У меня крепкие…
Он и сам крепкий — приземист, широкоскул, волосатый на груди и по рукам, только лысый. Лысина красная, прожженная солнцем, блестит, как моя вересковая трубка с головой Мефистофеля. Мне начинает казаться, что старик похож на деревянного идола. Скульптор начал полировать его с головы, но до шеи, заросшей с затылка щетиной, и до груди, до широких, как лопасти весла, рук еще не дошел.
Отец часто жалуется на жизнь, это правда, а сам и не подозревает, что сделал ее такой, о какой мечтал лет двадцать — тридцать назад. Но мечта и убогого гонит вперед. Глядя на нас, молодых, он часто поучает:
— Был бы грамотен, пошел бы в акадэмию. Сразу бы стал там акадэмиком!
Говорит он вполне серьезно и обязательно через «э»: в акадэмию, акадэмиком!..
