— Ну-ну, — откачнулась бабка назад. — Мне что, корову выгоню, а там день да вечер, назавтра высплюсь.
Говорила она мирно, соглашалась и сидеть с ним за компанию, а сама костила его мысленно, что нескладный он такой, бусурманный и несговорчивый.
— Давно, мать, я по-человечески с людьми не говорил. Душа у меня клапана рвет, наружу просится. А сверчки у тебя сверчат и говорить не мешают. Как исправный мотор в машине — гудит, с ним, сердешным, только и покалякаешь.
— Однако, — отозвалась бабка и смолкла, раздумывая, говорить ли дальше. — Однако вчерась не пели.
Михаил налил еще стакан, выпил и успокоил бабку:
— Не горюй, это они к грозе. Они электричества боятся.
— Может, твоя правда, — согласилась Настасья. — Пусть свиристят.
Они замолчали. Сверчки разошлись пуще, рассвистелись до звона в ушах. Михаил откашлялся:
— Видишь, хорошо тут у тебя, покойно. Была б моя воля — завел бы и я себе сверчков. Самца б и самочку на развод…
— Э-э, у тебя и так пара: Любка да Юрка! Меньшой-то, поди, и день и ночь свиристит, без перерыву!
— Да, мужик пробивается, крепкий, в меня. С собой ли его забрать? Без отца собьется.
— Что буровишь, ай и правда помешался? Нехристь!
— Брал я ее с Любкой, думал, мировая баба будет, уцепится. А она сдурела…
— Такой она и была, — покривила бабка душой, — сорочьей породы.
— Не любит она меня. А какая это жизнь? Баранка с дыркой! Чего добивается — не пойму. Меня перешибить? Дудки! Не такой я слабак, чтобы бабе поддаться. Фонарей друг другу навешаем, а стоим, упираемся каждый на своем. Горячую-то бабу хорошо иметь, да в меру бы… Шарабан у меня работает — мог в большие люди выбиться, поучиться бы только… Перемотал себя на бумажки — по ниточке, а назад этот спидометр уже не крутится. После армии, думал, остепенит меня баба, да где там.
Он помолчал.
— Устал я, покоя хочу. Любка выросла, соседи тоже в глаза корят. Одно спасенье — сивуха. Зальешь ею бензобак свой — так и свет перед тобой ластится. — Он вздохнул: — Пропадаю я, бабка, пропаду!
Любка ушам своим не верила. Отчим-то пьяный, а в разуме, говорит не зычно, и, правда, жаль его.
— За сына я, бабк, не тужу, а вот Любка…
— Что тебе Любка! Девка как девка, спокойная, рассудительная, работой не гребует.
— Может, стыдно мне перед ней, бабка. Без отца сам рос, знаю. Думал, воспитаю, папкой звать будет. А та, ведьмачка, говорит: не трожь, не твой ребенок!
— Любушка про тебя дурного не говорит.
— Знаешь, — Михаил не слушал бабку, свое гнул, — я намедни отца ее встретил. Поговорили. Добрый мужик и хваткий. Складный. Думаю, про меня он знает или так с полета сокола определил. Спрашивал за дочку. Сознался я, что не любит меня девка. Правду сказал. Думал — обрадуется, к себе затребует — нет. Спросил: мать-то свою она, мол, уважает? Уважает, говорю. Ну, это хорошо. Ты, говорит, знай, Миша, что любил я их обеих, а на тебя зла не имею. И забрал бы к себе дочь, да, говорит, нельзя, матери слово давал. Это, бабк, понять надо.
— Да где ж ты встретил его? Постарел, поди, уже, семейный?
— Где встречал, там уже нету, а отсюда не видать.
— Ох, гора с горой, — вздохнула Настасья, — и дома сказывал?
— Ни к чему, обойдутся.
— И то верно. Пускай ему добрым помянется, хороший человек был, не буйный. Нрава тихого, справедливого. И чем же моей не угодил — век не пойму.
— О, ей норовистый нужен, как я…
Любка не знала, что и думать. Вот не поверила бы она никогда, что отец и отчим могли спокойно разговаривать. А мать не велит и думать о нем. «Но, может, — осенило Любку, и она даже чуть не ойкнула от догадки, — может, мать и мается потому, что бросила его!..»
— Правда, я буйного нрава, — досказывал Михаил, — а и лихо же мне можется!
Настасья всплакнула. Михаил словно догадался о ее мыслях:
— Ты ничего дурного не думай, мать. Только одно прошу — прости меня. Уйду, и неизвестно, когда свидимся. Хотя и чужие мы люди, а мало-мало ты меня понимаешь. А что, мать, — вдруг спросил он, — косят хорошо нынче? Трава, кажись, богатая.
— Не была я в этот раз на покосе-то. Старая, кости, как немазаные, скрипят. Внучка позавчерась водовозила. С лугов прискакала духмяная от трав. Не знаю, трудодня три записали, должно. Бригадира спросить хотела, да он в страду на месте не сидит. Да это ладно! Сама на бугре подкашиваю в обед, с копенку наскребется, дай вот усохнет.
— Кабы я в мужиках ходил — накосился бы вволюшку!
— Дак чего же? Отведи душу. Косу я те займу. У деда Артема под застрехой всегда справные есть. Пойти, что ли, или ты зубы чешешь?
Михаил поскребся в затылке, потрогал зачем-то бицепсы на руках.
— Машина у меня на переезде, с досками. Растаскают… Ты лучше приготовь утром троячку на похмелку, да я уеду.
— Помене бреши тогда, — обиделась бабка. — Спать бы лег, не колобродил!
Когда Михаил заикнулся про покос, Настасья вообразила, что разговор серьезный, и чуть не среди ночи хотела бежать к Артему за косой. Артема она уговорила бы. А там, глядишь, сошел бы с зятя дурман, и зажили бы тут вместях. Дочку в кооперацию опять бы записала, или нет, лучше в животноводки пусть идет.
