— Э-э, милый!.. Разве у нас тут пристань была… Названья такого не было! Помню, дебаркадер ткнули к берегу — может, когда катеришко пристанет, а то — баржи с Благовещенска идут, шкипер с матросом лодку отвяжут — и к нам: картошки взять, хлеба… У нас тогда свойский хлеб-то еще был, домашней выпечки. Давно такого не ели… Да… Пригнали первый эшелон с углем с Райчихи — пароход подошел — мы ему в бункер лопатами кидали!.. Теперь вот, — лукаво усмехнулся старик, — горя не знаем, не то что… — он махнул рукой на прошлое, на воспоминания. — Кнопку ткнул — стрела сама поехала. Транспортер крутит — уголь идет… Подталкивай его бульдозером — и вся недолга. Так-то, Сергей Никандрыч! Годков пять — десять пройдет — еще не то будет, посмотришь тогда.
Будь Горобец летами постарше, поопытней, он без труда уловил бы в словах Реснянского поучительный намек. Наверное, от Кержова или Синько, а может, и от самого Сергея, вылетело какое слово — поди поймай теперь, Реснянскому стало ясно, что заскучали, запечалились ребята в Пояркове. На родину ли потянуло их или в шумные города, где молодежи много, а и по большой работе могли стосковаться, все равно плохо — уедут. Гусь, вон, и с подбитым крылом, а осень пришла — все шею тянет, вверх косится. Стая над головой пройдет — шуму-то, крику не оберешься. До этого зерно с рук брал, а тут взъерепенится, гляди, кабы в глаз не клюнул…
Ведь вот и эту историю, думает Сергей, Реснянский тоже неспроста рассказывал. Что правда, то правда: в навигацию тосковать не приходилось, некогда было. А теперь, вздохнул Горобец, собираясь попечаловаться Реснянскому, но ему помешал телефонный звонок.
Это секретарша начальника пристани Люба Калинович. Костя (он же — Константин Николаевич Подложный, начальник пристани) бродит по участкам, а Любке делать нечего. Но Сергей знал, что даже когда ей делать нечего, Калинович не станет раззванивать понапрасну, наверное, ждет, пока он сам догадается или спросит у нее. Но о чем! Сколько ни думал Сергей, на ум ничего не шло.
Горобец уже было коснулся пальцами блестящих рычажков телефона, но Люба, будто почувствовав его намерение, успела сказать на другом конце провода:
— Ой, Сергей!.. Чуть не забыла… Тут приказ на тебя — надо расписаться. Придешь?!
Уж не разыгрывает ли она?! На последней планерке ни о каких приказах речи не было. В командировку ехать он не договаривался, а предпраздничный — еще рано.
— А я тебе не верю, Люб, — смеется он в трубку. — Прочитай!..
— Так я тебе и прочитаю, нашел тоже артистку!
— Ты все шутишь?!
— Я б с такими шуточками давно из конторы полетела. Самому небось не до шуток на службе.
— Ну ладно, а о чем приказ? — спрашивает он миролюбиво. — Наверно, премию подкинули к празднику?!
— Ага, такую премию, что закачаешься… Тебе «леща» подкинули. Иди, иди, узнаешь…
Захохотала, готовая продолжать разговор, а Сергей с досадою поморщился и придавил пальцем рычаг телефона.
…Всегда некстати улыбающаяся, с зализанной прической, так, что и волос не мог упасть на крутой, с гусиное яйцо лоб, толстушка Люба открыла шкаф и, подперев носком лакированной туфли скрипучую дверцу, поискала среди скоросшивателей и картонок папку с приказами. Она улыбалась при этом, но как-то плутовато… Полистала коротышками пальцами бумаги, освободила нужный лист из-под скрепки и протянула Сергею. Розоватые ноздри ее дернулись вместе с верхней губой, и она, чтобы не прыснуть от смеха, торопливо закрыла рукой рот. Потом сказала:
— Копия мне не нужна, я тебе нарочно экземпляр отстукала. Только распишись.
Сергей заковыристо расписался.
— Можете идти к начальнику, — по привычке официально начала Люба. Она кивнула на дверь Подложного и смутилась, встретившись глазами с Сергеем. Нет, она не хотела обижать его и сменила холодный тон на более ласковый: — Константин Николаевич сейчас на участке. — Люба пыталась даже успокоить Сергея. — Скоро ему должны позвонить из пароходства. Ты подожди, если хочешь, он вот-вот придет…
Горобец ее не слушал.
Люба надавила плечом на скрипнувшую дверцу и, опять дернув носом, крутнулась перед Сергеем так, что из-под юбки мелькнула розовая полоска рубашки. Раздосадованная его невниманием, Люба села за машинку, и каретка «Прогресса» запрыгала от ударов по клавишам, как старый тарантас по ухабистой дороге. Глядя на мелькание Любкиных пальцев, слушая клацанье букв по бумаге, Сергей рассеянно подумал, что у секретарши голос тоже отрывисто-сухой, щелкающий. И в приказе слова показались ему клацающими, неживыми…
Уйти бы теперь в мастерскую и хорошо обдумать все, но Горобец ввалился в кабинет главного.
На столе чертежная доска, на ней миллиметровка с неровными краями, похожая на тонко раскатанный лист теста. Алик Синько, насвистывая и согнувшись над доской как вопросительный знак, водил карандашом по бумаге. Одного взгляда мельком ему было достаточно, чтобы понять: Сергей рассержен. Не отрываясь от бумаги, Алик продолжал свистеть.
