— Собрался я, мать, сюда за лесом, а она у меня из кармана последний червонец выгребла. Ты, говорит, разживешься по дороге, не впервой… Злость меня обуяла: конец, думаю, рабству моему. Пропади ты пропадом, а Юрочке буду по тридцатке, по полбумаге слать! Я-то заработаю, хребет не переломится. Пусть она попробует с командами своими, пусть поживет… Да и других делов, бабк, тоже много… Довела она меня до ручки.
Любка скинула с головы одеяло. «А вдруг у них и вправду что-нибудь такое случилось, что разойдутся?» — думала она про себя и сомневалась. Уж на что крупный скандал был, когда он с матерью дрался, так и то ничего. Мать пьяного его не пустила тогда ночевать. Он до утра от окна к окну шарахался. Соседей перебудил, чтобы те мать уговорили, а они только посмеивались.
Утром мать кричит с крыльца:
— Ну что, очухался?! Денежки пропивать будешь или под полицу спрячешь?
Отчим смолчал, а потом дал матери двести рублей. Она обрадовалась, а он поглядел, да схватил босоножку и ею избил мать.
Та — в больницу за справкой, на другой день в суд. Любку за свидетельницу выставила. Что там у нее спрашивали — Любка и не помнит, твердила сквозь слезы одно: «Разведите их, дайте нам с мамкой нормально жить». Ну, а после суда мать показала ей «нормальную» жизнь — ремнем.
— Ты что, дрянная дочь, не в свое дело суешься? Я тебя учила про развод говорить? Осина ты, на что жить будем… Я вас обоих проучу. Вот посидит пятнадцать суток, очухается, поскладней станет!
С той поры дом опостылел Любке: ждала лета, чтобы уехать к бабке, а осенью и зимой заявлялась только спать. Уроки делала в школе, в пустом классе. По дороге домой шла мимо вокзала по навесному мосту, отворачиваясь от едкого паровозного дыма, точившего глаза и горло. Но даже на мосту, когда ветер обжигал докрасна лицо, было легче, чем дома.
Частенько забегала Люба на вокзал. Большим подземным туннелем, выложенным на манер московского метро кафельными и мраморными плитами и где из решеток под ногами дул теплый, с запахом сливочного мороженого воздух, шла она в зал ожидания с высокими окнами и расписным потолком, садилась где-нибудь в углу на деревянный диван с буквами «МПС» на спинке. Буквы эти расшифровывала по своему настроению: «Мой Поезд Скоро» или «Мне Пора Спешить». Положив портфель на колени, Люба разглядывала людей. Когда подходил поезд, они хватались за чемоданы и узлы и, взбудораженные, растрепанные, шумно вываливали на перрон. Непонятная тоска и обида на свою судьбу теснили Любке грудь. Подумать только: свободные люди, они могли ехать, куда им хочется!
Люба ходила среди провожающих вдоль вагонов и, когда поезд трогался, махала, как все, рукой, пока три красных фонаря на последнем вагоне не убегали за зеленую ладонь высокого семафора и не пропадали за поворотом.
Ворчливая толстозадая тетка-дежурная, похожая на корову с выпученными, косящими вверх глазами, приметила Любку. Похлопывая озябшими ладонями, она грубо покрикивала, язвя:
— Что-то ты часто провожать навадилась! Чай, уж вся родня по пять раз уехала?! Кого нынче спровадила, а?
— Счастливых.
— Видали мы таких. Много, чай, было!.. Сама, чай, метишь со счастливым на край света умотать! Эх, бестолочи, сидели бы дома, не терпится.
Любе на самом деле хотелось уехать, она и маршрут наметила — в Кулунду, в степи. Не знала, где денег взять на дорогу. А то бы укатила и зажила там по-настоящему. И училась бы, и работала, но не за кусок хлеба, не за копейку несчастную, а за жизнь — хорошую и светлую. Там бы в нее не тыкали пальцем, не попрекали бы отчимом… Там друзья говорили бы: «Умеешь ты жить, Любушка! И откуда в тебе силы, и откуда в тебе мечты светлые! Щедрая ты, хорошая…» Она бы все для людей делала!
Однажды в феврале, когда улеглись на время метели, поубавились морозы и посветлело поднявшееся небо, Любке было особенно тоскливо. Природа в тот день жила неясным еще предчувствием весны, но уже по-весеннему томило душу. Любка шла на вокзал и радовалась, замечая непривычные для зимы приметы: то капель, тенькающую по цинковой водосточной трубе, то подтаявшие на солнцепеке тротуары, сразу ставшие темными и, кажется, теплыми, то вдруг тополиные черные ветки, еще вчера сизые и неброские на взгляд среди холодной белизны снегов и улиц.
На вокзале ее удивило обилие народа, суматоха, необычная оживленность уезжающих и торжественность на их лицах. Десятка три парней и девчонок, не то из техникума, не то с завода, собрались на целину. Они смеялись, беззастенчиво целовались, сходились кучами и пели не в лад песни, не обращая внимания на шип и грохот духового оркестра, — так, словно все было не ново и давно привычно для них. Сразу обжитым, как будто родным домом, показался им и вагон, в котором ехать несколько суток до далекой и неизвестной, как чужая планета, целинной земли.
