Он стоял чуть склонив корпус, скрючив руки, словно объятый вожделением скупец над сундуком с сокровищами. Простояв так довольно долго, Валек потер лоб, подвигал напряженно сведенными плечами, сплюнул на пол и несколько раз оглянулся. Закрыл на сумке замок, и тут его начал бить озноб. Крепкий парень задрожал как осиновый лист, ему пришлось обхватить себя руками, чтобы остановиться. Но чем крепче он стискивал зубы, тем больше его колотило.
Саша чувствовала себя механической куклой. Ела, спала, ходила на занятия. Иногда завод заканчивался, и тогда она сидела неподвижно на кровати, глядя в одну точку на стене. В таком положении время неслось рывками, то томительно застревая, то ускоряясь до головокружительной быстроты. Казалось, она заживо погребена в сырой мрачной могиле. Снаружи вечно моросил дождь, уныло стуча по обитому жестью подоконнику. В душе жила одна и та же мысль: «Я никому не нужна». Лозунг этот, выбитый на стене игрушечного паровозика, вновь и вновь проносился мимо станции, на которой застряла Саша. Наверное, паровозик тоже был механическим, и его заводили разные руки, иногда сильные. Паровозик стучал маленькими трудолюбивыми колесиками, и надпись выглядела по-разному. «Не нужна… я… никому» или «никому… не нужна… я». Совсем грустно становилось, если надпись сливалась: «Никому… не нужна, никому… не нужна», а затем следовала размазанная подпись «я… я…». Бывали дни, когда паровоз ехал медленно, позволяя прочитать всю надпись сразу, и Саша читала ее снова и снова: «Я никому не нужна».
Остаток четвертого курса провалился мимо внимания. Единым бессонным днем пролетела сессия. Очнувшись однажды утром, Саша обнаружила, что на улице бушевало настоящее лето. Из зеркала смотрела похудевшая и спавшая с лица девушка, выглядевшая куда старше своих двадцати трех лет. Отросшие волосы топорщились в разные стороны, неухоженные, в белых пятнышках ногти обросли толстыми заусеницами. Саша оглядела комнату, показавшуюся вдруг тюрьмой, и застонала. Было невозможно представить, что она обречена провести в ней еще один год. В этих стенах, среди этих вещей, запаха духов Сулимы и возле вечно простуженного крана на кухне. Саша лихорадочно оделась, взяла с собой паспорт, зачетку и отправилась на факультет.
В приемной деканата пахло пылью и краской. Водоносов, маленький, востроглазый заместитель декана, удивленно выслушал Сашу.
— Академический отпуск перед пятым, завершающим курсом? Дорогая студентка, вам остался всего один год! — Он жизнерадостно всплеснул руками: — Отдохнете за лето, вернетесь к учебе с другим настроением…
Саша подавила вздох и сказала, глядя прямо в начальственные глаза:
— Я потеряла интерес к учебе. Если не получу академический отпуск, заберу документы.
— Какая решительная барышня… Не буду спрашивать, что там с вами стряслось. — Водоносов снял трубку и сказал в телефон: — Леночка, поглядите, пожалуйста, ведомость. Четвертый курс, студентка Ветрова меня интересует.
Саша молча положила перед заместителем декана раскрытую зачетку.
— Предусмотрительно, — сказал тот и, скользнув беглым взглядом по Саше, спросил: — Вы не беременны?
Саша на мгновение растерялась:
— К сожалению.
Водоносов хмыкнул:
— Ну что вы, слава богу!
Саша вышла на улицу в некотором смятении. Неожиданный вопрос вызвал странные чувства. Наверное, замдекана прав, забеременеть на четвертом курсе вполне вероятная вещь. Саше представилась детская коляска, из которой глядят, глядят на нее одну, ясные детские глаза.
— Мама, — сказала Саша.
Проходившая мимо средних лет дама замедлила шаг, оглянулась, не обнаружила никого, кому можно было переадресовать возглас, насупилась и неодобрительно покачала головой:
— У меня нет детей.
Саша усмехнулась:
— Извините, я не вам.
Женщина облегченно выдохнула и стремительно пошла дальше, чуть покачивая еще упругими бедрами.
В общежитии Сашу поджидало письмо. Очередное многостраничное послание от поэта-инженера. Саша перелистывала исписанные летящим почерком страницы, и впервые ее захлестывала благодарность к Александру. Он умудрился пронести свое чувство через четыре года разлуки и расстояний. Его признания по-прежнему были трепетными и романтичными, только вконец очерствевшая душа могла бы остаться равнодушной к настоящей преданности. Саша никак не могла понять, отчего она прежде не видела, не угадывала простой, надежной любви, которая постоянно находилась рядом. Стоило лишь протянуть руку. Будто все это время Саша провела в зоопарке, любуясь свирепыми хищниками: гордыми львами, яркими янтарноглазыми тиграми.
А дома, ну не совсем дома, в соседнем городе, ее поджидал верный, преданный пес. Скучая, смотрел на дверь, положив грустную голову на лапы, прислушиваясь, не раздадутся ли знакомые шаги. Саша порывисто прижала к груди письмо. Если бы Саша был здесь, она обняла бы и его.
Саша… как все-таки странно, как чудесно, что у них одно имя на двоих!
