Победить или умереть [СИ] полностью

А потом в жизнь короля, напевая жаркие дорнийские песни и танцуя в ворохе лиловых шелков, вновь вплывает Мирцелла. Глупые южане посмели пренебречь его милой сестрицей, его медовой девой, и они поплатятся за это вязью жестоких приказов. Но это всё — рдеющее кровью будущее, пока ничего не значащее, горько-сладкое и ни капли не притягательное. Важней в тот миг леди Целла, уже не ребёнок с блестящими глазами и непослушными кудряшками, змеиным весельем кружащими вокруг лица.

Золотая львица — не лань — рдеет и протягивает изящную ручку, без перстней и драгоценных браслетов, чистую и непорочную. Кожа отливает мрамором Септы Бейлора, гладкая и испещрённая тонкими голубыми жилками. Джоффри прикладывается губами к запястью сестры и чувствует, как оставляет невинную девушку гореть минутной слабостью и порывом. Он смотрит на неё, как смотрит дядя Джейме на лик Воина.

Нет.

Как смотрит дядя Джейме на лик своей сестры.

— Вы прекрасны, Мирцелла, моя кровь, — выдыхает король принцессе куда-то в тонкие пальцы.

Мирцелла невинно опускает ресницы и смотрит из-под них зелёными глазами святой Девы.

И остаётся только уверовать.

Джон редко выходил из кузницы, и воду с хлебом ему носила Элис в глиняной посуде. Она обычно садилась рядом, ничего не говоря, и тихонечко пела. Иногда плакала, скрывая красное от слёз лицо в лисьих мехах. Вот и теперь старая дверь жалобно скрипнула. Холодный свет сальных свечей явил хрупкую фигурку его подруги с кувшином в руках.

— Я сумела раздобыть молока, — заявила леди, закрывая за собой дверь. — Корова всё же дала его. Тормунд говорит, больше из неё ничего не выдавишь, и мы пустим животинку на мясо. Я давно не ела мяса. Сигорн сам отправился на охоту, но вернулся с худощавым зайцем.

Джон увидел, как она похудела, но на робкое предложение преломить с ней пресный корж, леди лишь закачала головой.

— Ты должен набираться сил, мой король, — молвила Элис, и голос её жалобно ломался, как в день знакомства с Роббом.

Долгая Ночь выматывала всех, но на Стене безнадёжнность вечной зимы ощущалась особенно сильно. Дикие ветра, подгоняя снежные тучи, разносили болезнь и озноб, люди коченели и умирали в своих постелях. Север погрузился в неспокойный, судорожно-голодный сон — малютка-Рикон, вооружившись отсыревшим луком, стрелял по оленям в глубинах леса. Бран писал, что люд начал жевать смолу, а сам он не пил ничего, кроме горячей воды, уже больше трёх месяцев.

В Дорне впервые выпал снег.

— Всё куёшь, — то ли спросила, то ли просто заметила Элис. Она провела кончиками пальцев по чёрной от сажи резной рукоятке гончарного инструмента — другого не сыскали — и под ногтями тут же появились тёмные коёмочки. Такие у могильщиков. — Мне поговорить с Вэль?

Этого вопроса Джон боялся. Но страх теперь лишь ледянил промёрзшие души, и лорд-командующий закачал головой. Отросшие кудри рассыпались по широким плечам.

— Не надо, моя леди.

В воздухе повисло молчание. Жалобно трещали, извиваясь, язычки гаснущего огня. Элис тяжело дышала, закусив нижнюю губу.

— Ты читал предание о…

— Ниссе-Ниссе? Да.

— Тогда ты должен понимать, — она устало облокотилась о деревянный стол, чуть не упав от бессилия. Джон ринулся помогать, но леди выставила руку в жесте спокойствия. — Я ношу ребёнка, мой король.

Сноу захотелось загореться так же, как горел хворост в очаге. Ему захотелось умереть, рассыпаться на прозрачные льдинки, как упыри от валирийской стали, превратиться в пыль. Но умирать означало сдаться, а мир не должен истекать кровью лишь потому, что бастарду из Винтерфелла моментно захотелось исчезнуть.

Джон желал повелительно закричать, но получилось лишь хрипро молвить:

— Ты должна есть больше. Я прикажу сегодня же зарезать корову. Сколько месяцев?

Элис молчала, накрыв живот в защищающем жесте. В темноте кузнецы она походила на статую в крипте, безжизненно-гордую. От воспоминаний о доме в сердце жалобно заболело. Каменные стены Винтерфелла, истекающие горячими слезами подземных источников, гулкий стук лошадинных копыт, запах смолы и дымка над озером — разве можно было забыть столицу Севера? Но страдать сейчас было, что водить мечом по открытой ране, поэтому Сноу отогнал мысли, позвав по имени свою подругу.

Карстарк — именно Карстарк, а не Теннон — встряхнула древесными кудрями, нахмурилась и как-то странно взглянула сквозь засаленные стены кузнецы. В её тёмных зрачках полыхал огонь.

— Два, два месяца.

И Джона пробило на слёзы.

Светозарый должен полыхать.

Легендарный меч был создан Азор Ахаем для того, чтобы освещать и плавить вековой снег, разгонять сгуствишийся мрак. От одного лишь взгляда — интересно, твари умеют глядеть? — Иные разбегались по сторонам, вязли в мокрой земле, и даже бури не спасли бы их от смерти.

Меч Джона отливал блеском снега, но не загорался. «Метафора», — думалось королю Севера, пока он шёл, стараясь разглядеть сквозь пелену вьюги хоть что-нибудь. Или не метафора? Он слыхал о Берике Дондаррионе, может, всё-таки он избран богами?