Победить или умереть [СИ] полностью

Ночью ей снится, как искрясь, падает с небес белый снег, как смеётся знакомый, но чужой и скрипящий голос, как тихонько шагает ребёнок, неопытно ступая по гололедице. В Карлхолде пахнет сосновой смолой, тёмная дымка окутывает кузницу и парит над озером серым туманом. Леди Алис исходится солнечным лучом, но её огонь не греет, только волнительно бежит по венам. Мира ей что-то хочет сказать, но теперь от слов лишь отплёвываться — разменная монетка, ничья и всякого сразу.

А на утро опять мокрый снег горячит порезанные щёки. Железом на кончике языка горчит смард разлагающихся тел, почти такой же дурманящий и липкий, как в топких чащах Перешейка. У Болтонов действительно острые ножи, шрам под нижней губой о том вспышкой режущей боли напоминает. Рид у входа в богорощу замирает на миг: опять молить богов, не зная, о чём именно.

Иногда ей хочется молить о Алис Карстарк, но она вовсе не понимает зачем.

— Миледи, вы обдумали наше предложение? Нам нужен ваш ответ, — леди Севера понимающе глядит, но на губах улыбка уже не играет. В сводах замка гуляет потерянный вой лютоволка.

«Болотная змейка», — вспоминается прозвище, что дал ей излюбленный брат. Жойен тяжело дышал ей куда-то в изгиб шеи в последнюю встречу, а теперь, испивая душистые отвары, томится гостем — заложником — в Белой Гавани.

«Болотные змейки умеют кусать, хотя их и не разглядишь среди влажных коряг», — шептала мать и вплетала в косы пламень-цвет, который теперь казался лишь блёклыми язычками по сравнению с огнём локонов Сансы.

«Но я не болотная змейка, я — львоящерица», — думает Мира и, вдыхая горечь мокрого дерева, сдавленно улыбается своим спасителям — захватчикам.

— Дом Ридов веками служил дому Старков. Но львоящеры остались в плену у зловонных Болтонов, и нам нужна помощь, как и вам. И потому я хочу, чтобы мой брат или я стали Старками — хоть кем-нибудь — и могли нести под чардревом обет своей верности.

Львоящерицы умеют укусить и оставить плоть полыхать пламенем агонии, куда более ярким, чем тусклая медь в волосах Брана. Мира Рид кивает, удаляясь, и ловит восторженно-лисий взгляд Алис Карстарк.

Семеро — это не сказки старого мейстера.

Джоффри никогда не молился. Даже в детстве. Мать в септу не ходила, не исповедовалась, связки цветов Деве не носила — почему должен был он? Отец так и вообще предпочитал и септу, и пыльный зал Малого Совета таверне или увеселительному заведению. Оставался только дядя Джейме, который просил что-то у Воина с особой покорностью, и где-то в душе (если таковая у него была) Джоффри понимал, что это всё напускное. Не за бои и не за раны слетают с губ рыцаря слова. За грехи.

Пороки страшны и язвительно-всесильны лишь сначала. Потом привыкаешь — руки, держащие арбалет, не трясутся и не болят. Капельки крови на рубашке отливают рубиновым богатством — не более. Голоса, молящие его, словно бога, в голове настойчиво не звучат, лица не снятся. Ко всему привыкаешь — на губах вино высыхает, не жжётся.

Но Джоффри всё равно не решает, что он один из Семерых.

Баратеон — это не его, и в рёбрах под алой парчой это звучит особенно звонко, отбивает пульсом где-то в висках. Мать не молится, лишь обращает к небу глаза и шепчет что-то яростно-яростно. Молочно-белая кожа светится в лучах луны серебром, а золотые волосы спадают на побледневшее лицо водопадом богатств. Дорнийское сладкое где-то на языке отдаёт пряностью; Джоффри от этого почти впадает в печаль, но что-то удерживает.

— Они тебе его не вернут, — говорит он и смотрит по-доброму (если есть добро у него в каменном сердце), как губы матери целуют чётки.

Взгляд королевы Серсеи почти жалобен и по-сестрински заботлив. Близнеца, её кровь, забрали дикари-Старки, и где-то он там также в молитве обращается к Воину, также прикрывает глаза с изумрудными искрами и молится о своей сестре.

— Когда прочего не остаётся, приходится просить Богов, мой Джофф. Не о спасении твоего дядюшки, нет. О мести. Когда прочего не остаётся, надо уверовать.

Джоффри слабо улыбается, чувствуя, как железом стучит в его жилах бордовая кровь.

— Уверуй, — наставляет морщинистая септа, воняющая луком и свекольной мазью. От запаха хочется бежать и бежать из отвратительно-праведного пристанища Семерых. Джоффри смеётся ей в лицо. Джоффри поправляет на голове золотую корону, точно зная, что не будет поклоняться статуям.

Он не способен уверовать.

Те же слова говорит септа Её Величеству, но встречает лишь холодный взгляд изумрудного безумного огня да ухмылку на алых устах. Серсея Ланнистер соткана из сладкого, медового порока, и ни одна молитва не очистит её грязную душу.

Септа доживает свой малый век в Блошином Конце.