Я кратко рассказываю ему о «Шестерке с Джейн-стрит». Он задает несколько сопутствующих вопросов. Мы подходим к дверям Локвуд-мэнора. В холле служанка вытирает пыль. Когда мы входим, она беззвучно исчезает. Так их научили. Прислуга внутри дома носит одежду коричневых тонов – под цвет стен, а те, кто работает снаружи, одеваются в зеленое. Своеобразный камуфляж, придуманный моим прадедом. Локвуды хорошо обращаются с прислугой, но эти люди всегда остаются для них обслуживающим персоналом, и не более того. Когда мне было лет двенадцать, отец заметил, как один садовник прервал работу, чтобы полюбоваться заходящим солнцем. Отец указал на окружающий пейзаж и спросил меня:
– Видишь, какое красивое у нас поместье?
– Конечно вижу, – ответил двенадцатилетний я.
– И они тоже видят. – Он махнул рукой в направлении садовника. – Этот работник любуется тем же видом, что и мы. И для него пейзаж ничем не отличается. Он видит ту же картину, что и мы с тобой: тот же закат и узор деревьев. Но ценит ли он все это?
Вряд ли я тогда понимал, насколько несведущ мой отец.
Мы все мастера придумывать объяснения. Все мы ищем способы оправдать наш взгляд на мир. Мы его искажаем, чтобы выставить себя в более приятном и благожелательном виде. Вы это тоже делаете. Если вы читаете эти слова, то, вне всякого сомнения, принадлежите к самому верхнему слою населения, численность которого никогда не превышала одного процента. Вы наслаждались роскошью, какую способны себе представить очень немногие. Но вместо того, чтобы ценить это, вместо помощи тем, кто стоит ниже, мы нападаем на еще бóльших баловней судьбы и упрекаем их в недостаточной заботе о людях.
Разумеется, это присуще человеческой природе. Мы не видим собственных недостатков. Эллен Болитар, мать Майрона, любит повторять: «Горбун никогда не видит горба на своей спине».
Появляется Найджел:
– Вам что-нибудь нужно?
– Только чтобы нас оставили в покое, – резко отвечает отец, произнося эти слова на английский манер, как будто он вдруг превратился в англичанина.
Найджел выпучивает глаза и отдает отцу шутливый салют. Бросив на меня короткий предупреждающий взгляд, он уходит.
Мы садимся напротив друг друга в красные бархатные кресла перед камином. Отец предлагает мне коньяк. Я отказываюсь. Он начинает наливать себе, но рука движется медленно и не хочет его слушаться. Я предлагаю помочь, но он отталкивает мою руку, показывая, что справится сам. Час еще весьма ранний. Должно быть, вы подумали, что у него алкогольная зависимость. Нет. Ему просто никуда не нужно идти или ехать.
– В прошлый раз сюда заходила Патриша, – говорит он.
– Да.
– Зачем?
– Она член нашей общей семьи, – напоминаю я.
Синие отцовские глаза пронзают меня насквозь.
– Вин, прошу не оскорблять мою способность соображать. Твоя двоюродная сестра более двадцати лет не появлялась в Локвуде. Верно?
– Верно.
– И вдруг в тот день, когда нашли Вермеера, она переступает порог нашего дома. Это ведь не совпадение?
– Нет, не совпадение.
– Вот я и хочу знать, зачем она приходила.
Порой отец ведет себя как напористый следователь. После инфаркта я редко видел его таким. Сейчас я рад его гневу, хотя тот и направлен прямо на меня.
– Есть взаимосвязь между кражей картин и тем, что произошло в ее семье, – говорю я.
Отец начинает удивленно моргать.
– Тем, что произошло в ее семье… – повторяет он и на несколько секунд замолкает. – Ты имеешь в виду ее похищение?
– И убийство дяди Олдрича.
При упоминании имени брата он вздрагивает. Мы молчим. Он поднимает бокал и долго смотрит на янтарную жидкость.
– Не понимаю, как это связано, – признается он; я выдерживаю еще одну паузу. – Ведь картины были украдены до убийства? – спрашивает отец.
Я киваю.
– Насколько помню, задолго. За месяцы? Или за годы?
– За месяцы.
– И ты усматриваешь взаимосвязь. Расскажи.
Я не хочу углубляться в детали и меняю тему:
– Что вызвало размолвку между тобой и дядей Олдричем?
Отец сердито зыркает на меня сквозь хрустальное стекло бокала:
– А это здесь при чем?
– Ты никогда мне не рассказывал.
– Наш… – Он подбирает слово. – Наш разрыв произошел задолго до его убийства.
– Знаю.
Я всматриваюсь в отцовское лицо. Большинство людей утверждают, что не замечают у себя черты характера, присущие родителям.
Я замечаю. И слишком даже много.
– Ты когда-нибудь задумывался об этом? – спрашиваю я.
– Что ты имеешь в виду?
– Если бы между тобой и Олдричем не произошел, – здесь я изображаю воздушные кавычки, – разрыв, не думаешь ли ты, что он был бы жив и поныне?
– Боже мой, Вин, о чем ты говоришь?! – Отец ошеломлен и уязвлен моими словами.
Я понимаю: мне хотелось его достать, и это у меня получилось.
– Ты когда-нибудь задумывался о такой возможности?
– Никогда! – с чрезмерным нажимом произносит он. – Почему тебе это так важно?
– Он был моим дядей.
– И моим братом.
– А ты вышвырнул его из семьи. Я хочу знать почему.
– Это было очень, очень давно.
