Преданность делу, которым она занимается, порой кажется маниакальной, но это можно сказать о любых достойных начинаниях. Патриша и созданная ею «Абеона» творят добро. Всерьез. Я хорошо знаю ее работу и оказываю сестре поддержку.
Я рассказываю ей обо всем, что сумел узнать.
Одна стена холла превращена в своеобразный мемориал, посвященный отцу Патриши. Дядя Олдрич весьма серьезно относился к фотоискусству. Я мало разбираюсь в критериях оценки этого жанра, но дядины снимки считаются профессиональными и талантливыми. Стена густо увешана рамками с черно-белыми фотографиями, в основном сделанными в долгий период его пребывания в Южной Америке. Тематика снимков разная: пейзажи, городские сценки, индейские племена.
Довершая описание этого святилища, скажу, что рамки с фотографиями окружают единственную полку, где стоит всего один предмет – любимый фотоаппарат дяди Олдрича: немецкий «роллейфлекс» прямоугольной формы и с двумя объективами. Снимая таким аппаратом, его не подносят к глазам, а держат на уровне груди. Вспоминая Олдрича, я отчетливее всего вижу его с «роллейфлексом». Надо сказать, что даже в дни дядиной молодости этот фотоаппарат считался безнадежно устаревшим. Помню, с каким вниманием дядя делал портреты членов семьи и виды поместья. Но об этом я уже говорил.
– И каков наш следующий шаг? – выслушав меня, спрашивает Патриша.
– Хочу поговорить с бывшим ночным охранником в Хаверфорде. Во время ограбления его связали.
– Зачем? – хмурится она.
– Между кражей в Хаверфорде и тем, что случилось в этом помещении, есть какая-то связь. Нужно вернуться в прошлое и проанализировать события.
– Пожалуй, в этом есть логика.
Судя по голосу, Патриша сомневается. Я спрашиваю почему.
– Я никогда не стремилась оставить случившееся целиком в прошлом, – говорит она, тщательно взвешивая каждое слово. – Но с годами мне удалось перенаправить энергию трагедии.
Я подтверждаю, что так оно и есть.
– Мне… мне просто не хочется нарушать устоявшийся порядок вещей.
– И ты даже не хочешь узнать правду? – спрашиваю я, сознавая излишнюю мелодраматичность своих слов.
– Конечно же мне любопытно. Я всегда хотела справедливости. Но… – Она замолкает, не договорив.
– Интересно, – произношу я.
– Что?
– Мой отец тоже хочет, чтобы я перестал в этом копаться.
– Да ну тебя, Вин! Я ведь не прошу тебя перестать. – Затем, подумав, она добавляет: – Твой отец забеспокоился, что все это не лучшим образом отразится на семье?
– Извечная причина его беспокойства.
– И потому ты приехал сюда?
– Я приехал тебя повидать и узнать, почему наши отцы рассорились.
– Ты спрашивал у отца?
– Он не захотел рассказывать.
– А с чего ты решил, что я знаю?
Я смотрю на нее в упор:
– Сестрица, ты увиливаешь.
Она отворачивается, идет к раздвижной стеклянной двери и смотрит на задний двор.
– Не понимаю, какое отношение все это имеет к нынешней реальности.
– Как здорово, – говорю я.
– Что?
– Увиливания продолжаются.
– Не будь идиотом. – (Я жду.) – Помнишь «Мои прекрасные шестнадцать»?
Я помню. В Локвуде это было пышное празднество, хотя и обставленное со вкусом. Что значит «со вкусом»? Наши друзья из числа нуворишей пытались переплюнуть друг друга дорогими машинами, модными рок-группами, сафари в экзотических местах, знакомствами со знаменитостями и просьбами: «Сэр, покажите мне самое лучшее». Однако Патриша собрала лишь ближайших подруг для непритязательного вечера на лужайке Локвуда.
– Мы решили заночевать, – говорит она. – В палатках у пруда. Нас было восемь.
Я мысленно переношусь в тот вечер. Я был только на обеде, после чего парней выпроводили. Я вернулся в дом. Больше всего мне запомнилась симпатичная девушка по имени Бэбс Стеллман. Она была в числе приглашенных. Кто-то шепнул мне, что она неровно дышит ко мне. Естественно, я попытался, как тогда говорили, «сравнять счет». Нам с Бэбс удалось улизнуть и спрятаться за деревом. Помню, как я сунул руку ей под свитер, хотя она остановила мои дальнейшие поползновения, произнеся фразу, всегда поражавшую меня своей парадоксальностью: «Вин, ты мне всерьез нравишься».
– Девчонки раздевались в беседке, – продолжает Патриша и опускает голову. – И твой отец… Вин, он был не прав. Нужно, чтобы ты это знал. Но твой отец обвинил моего в том, что он подглядывал за нами из окна.
Я замираю на месте, едва веря своим ушам:
– Ты можешь это повторить?
– И кто теперь увиливает? – почти улыбаясь, спрашивает Патриша.
– По твоим словам, мой отец обвинил твоего в вуайеризме?
– Да, именно это я хочу сказать.
– Мой отец не стал бы бросаться беспочвенными обвинениями.
– Согласна, не стал бы. Ты помнишь Эшли Райт?
Вспоминаю, но смутно.
– Она была в твоей команде по хоккею на траве?
Патриша кивает:
