Дымка перед глазами так и не рассеивается. Голова кружится. Все тело болит. За эти минуты мое состояние ничуть не улучшилось.
– Он врет нам, Бобби. Его миллионы долларов – замануха для лохов.
– Но…
– Он не оставит нас в живых, – говорит Трей. – И мы не можем оставить его в живых. Если его отпустить, он нас выследит. Никакая полиция не поможет. Нам всю оставшуюся жизнь придется озираться по сторонам – нет ли его. При его-то возможностях он сделает все, чтобы нас укокошить.
– А почему бы не попробовать получить денежки? Пусть переведет нам на карточки или еще как. Потом выстрелишь ему в голову.
Когда Трей качает головой, я понимаю: у меня больше нет ни времени, ни шансов.
– Бобби, все было решено, когда мы его заграбастали. Или мы его, или он нас.
И в этом Трей, естественно, прав. Ни одной из сторон нельзя оставлять другую в живых. Я не поверю ни единому обещанию братьев Лайонс. Они никогда не оставят меня в покое, и, как понял Трей, я их тоже.
Кому-то придется умереть здесь.
Мы пересекаем мост Джорджа Вашингтона. Достигнув точки слияния шоссе 80 и шоссе 95, водитель минивэна прибавляет скорость.
Честное слово, я бы хотел придумать другой план, не такой примитивный, отвратительный и жестокий. У меня нет уверенности, что и этот сработает, но счет моей жизни идет на секунды.
Сейчас или никогда.
– Тогда хотя бы позвольте мне признаться, что ваша взяла, – говорю я.
Братья немного расслабляются. Не знаю, поможет ли мне это. Но сейчас выбор у меня только один.
Если я попытаюсь атаковать Бобби, Трей меня застрелит.
Если я попытаюсь атаковать Трея, он тоже меня застрелит.
Если же я сделаю то, чего они никак не ожидают, – атакую водителя, – у меня есть маленький шанс на успех.
Я испускаю душераздирающий крик. Голова сразу отзывается всплесками боли.
Мне плевать.
Как я и рассчитывал, братья цепенеют, ожидая, что сейчас я наброшусь на них.
Но я этого не делаю.
Я устремляюсь к водителю.
Я уже говорил, что мой план примитивен и жесток. Чем бы это ни кончилось, я сам сильно пострадаю. Можно было бы снова вспомнить метафору о разбитых яйцах и приготовлении омлета, но какой смысл?
Рука Трея по-прежнему сжимает пистолет. Оружие не исчезло магическим образом. Да, Трей несколько шокирован, однако он быстро оправляется и нажимает курок.
Я надеюсь, что внезапность моего трюка не даст ему прицелиться.
Отчасти так оно и есть. Но расчет оправдался не до конца.
Пуля впивается мне в спину, чуть ниже плеча.
Я не останавливаюсь. Инерция несет меня к водительскому сиденью. В правой манжете у меня спрятана тонкая опасная бритва. Проводя обыск, Бобби ее не заметил. Ее почти никто не замечает. Взмах запястья, и бритва оказывается у меня в правой руке. И хотя водитель гонит со скоростью семьдесят одна миля в час (я вижу крупные цифры на приборной доске), я рассекаю ему горло почти от уха до уха.
Минивэн толчком бросает вбок. Из перерезанной артерии водителя хлещет кровь, покрывая ветровое стекло. На мою руку падают теплые внутренности его шеи: ткани, хрящи. И конечно же, льется его кровь. Я просовываю левую руку под ремень безопасности, чтобы хоть как-то подготовиться к скорому столкновению.
Слышу новый выстрел.
Эта пуля лишь слегка задевает мне плечо и ударяет в ветровое стекло, пробивая насквозь. Я хватаю руль и резко поворачиваю. Минивэн отрывается от дороги и балансирует на двух колесах.
Я закрываю глаза и держусь. Машина подскакивает, затем еще раз и на скорости ударяется в столб.
Наступает темнота.
У всех супергероев есть история их становления. Вообще-то, если подумать, такая история есть у всех людей. Расскажу сокращенную версию моей.
Я рос в привилегированных условиях. Вы это уже знаете. Думаю, здесь будет уместно сказать, что о каждом человеке скоропалительно судят по тому, как он выглядит. Или она. Это отнюдь не из ряда вон выходящее наблюдение. Я не провожу никаких сравнений и не говорю, что выгляжу хуже остальных. Сказать так означало бы проявить «ложную равнозначность». Но факт остается фактом: у многих один мой вид вызывает неприязнь. Они видят светлые волосы, румяные щеки, кожу фарфоровой белизны, высокомерное выражение лица. Они ощущают неистребимое зловоние «старых денег», волнами расходящееся от меня, и думают, что перед ними сноб, элитарный хлыщ, ленивый, склонный критиковать других, незаслуженно богатый, ни на что не способный; тот, кто родился не с серебряной ложкой во рту, а с серебряным сервизом на сорок восемь персон, дополненным титановыми ножами для стейка.
Я это понимаю. Я сам испытываю схожие чувства к тем, кто населяет мою социоэкономическую сферу.
Вы видите меня и думаете, что я смотрю на вас сверху вниз. Вы испытываете ко мне зависть и презрение. Все ваши собственные недостатки – реальные и придуманные – поднимаются и жаждут ударить по мне.
Что еще хуже, внешне я кажусь мягкотелым и избалованным. Словом, удобной мишенью.
Современные подростки сказали бы: «Его рожа просит кирпича».
