– Найджел сказал, что ты удалился в погреб.
– И поныне здесь сижу.
– Не пора ли отдохнуть?
– Нет.
– Значит, ты поправился?
– Да, как видишь. Можем переходить к делу?
– Блин! Я просто стараюсь быть вежливой.
– Чего, как ты знаешь, я терпеть не могу, – отвечаю я и задаю сестре свой вопрос: – Ты знаешь, сколько на самом деле лет твой матери?
Патриша корчит гримасу:
– Опять?
– Когда твои родители вернулись из Бразилии, Олдрич сказал, что Алине двадцать лет. Семья не поверила. Отец Найджела связался с детективной фирмой в Форталезе. По их оценкам, ей было от четырнадцати до пятнадцати.
Патриша стоит и молчит.
– Ты это знала? – спрашиваю я.
– Да.
Удивлен ли я ее ответом? Сам не знаю.
– Вин, это были семидесятые годы прошлого века.
Та же защитная стратегия, что и у моего отца. Интересно слышать это от его племянницы.
– Я вовсе не хочу осуждать твоего отца. Мне наплевать на законность, этику и мораль.
– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Патриша.
– Получить ответы.
– Какие ответы?
– Кто украл картины. Кто убил твоего отца. Кто убил Рая Стросса. Кто издевался над тобой и другими девушками.
– Зачем это тебе?
Интересный вопрос. Мне на ум сразу приходит ПТ и пятьдесят лет его вины по поводу гибели напарника.
– Я обещал другу.
Патриша скептически морщится. Если честно, я не упрекаю ее за это. Собственный ответ мне кажется пустым. Делаю новую попытку.
– Необходимо восстановить справедливость, – говорю я.
– И ты думаешь, ответы это сделают?
– Что сделают?
– Восстановят справедливость.
Справедливое замечание. (Простите за тавтологию.)
– Вот мы и посмотрим. Согласна?
Патриша закидывает волосы за ухо и подходит ко мне:
– Покажи, что успел нарыть.
Наверное, стоило бы предупредить Патришу, что мои дальнейшие слова ей не понравятся.
Увы, я этого не сделаю.
Мне хочется увидеть ее непосредственную, неотфильтрованную реакцию. И потому я сразу же ныряю вглубь:
– Имя твоего отца было занесено в матрикул Хаверфордского колледжа в сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года.
– Серьезно? – Патриша удивленно морщит лоб.
– Что именно?
– Ты используешь в обыденной речи обороты вроде «занесено в матрикул»?
Здесь требуется улыбка.
– Приношу самые искренние извинения. Ты знала, что твой отец начинал учебу все-таки в Хаверфорде?
– Знала. Равно как и твой отец, наш дед, прадед и все более дальние предки. И что такого? Отец не хотел там учиться, но поддался семейному нажиму. А когда стало невмоготу, перевелся.
– Нет.
– Что нет?
– Он перевелся совсем по другой причине.
Я достаю уведомление о нарушении кодекса чести и сопроводительное письмо, подписанное членами дисциплинарного комитета при декане.
– Оба документа датированы шестнадцатым января семьдесят второго года. Твой отец тогда находился на первом курсе и только начал второй семестр.
Мы сидим за квадратным столом в центре комнаты. Сумка Патриши стоит на полу. Сестра лезет туда за очками. Я жду, пока она прочтет уведомление.
– Все написано как-то очень туманно, – говорит она.
– Это было сделано намеренно. Но из уведомления явствует, что твой отец делал нескромные фотографии несовершеннолетней дочери профессора биологии Гэри Робертса. – Я протягиваю ей погашенный чек. – Чек поступил от одной из наших офшорных компаний. Двадцать второго января профессор Робертс положил полученные деньги на свой банковский счет.
Патриша читает запись.
– И всего-то десять тысяч? – (Я молчу.) – Дешево откупились.
– Это было начало семидесятых.
– Все равно.
– Сомневаюсь, что у профессора был выбор. Подобные скандалы никогда не выходят наружу. Если бы профессор Робертс заупрямился, его бы убедили, что во всем виновата его юная дочь, а принципиальность только повредила бы его карьере.
Патриша вновь читает письмо дисциплинарного комитета.
– У тебя есть ее фотография?
– Профессорской дочки?
– Да.
– Нет. А зачем?
– Отцу нравились молодые женщины, – говорит Патриша. – И даже девушки.
– Да.
– Но есть разница между пятнадцатилетней физически зрелой девицей и, скажем, семилетней девочкой.
Я молчу. Патриша не задала вопроса, и я не вижу смысла говорить.
– Я хочу сказать, – продолжает она. – Может показаться, что я противоречу сама себе. Я не защищаю отца. Но ты видел свадебные снимки моей матери?
– Видел.
– Она… Моя мать была фигуристой.
Я жду.
– Она была хорошо сложена, согласен? Я вот что имею в виду. Мой отец не был педофилом или кем-то в этом роде.
– Тебе предпочтительнее термин «эфебофилия»? – спрашиваю я.
– Понятия не имею, что это такое.
– Влечение взрослых к подросткам среднего и старшего возраста, – поясняю я.
– Возможно.
– Патриша!
– Да.
– Давай не будем увязать в терминах. Это лишь затуманит тему наших поисков. Твой отец мертв. Не вижу смысла останавливаться на его тогдашнем наказании.
Патриша кивает, прислоняется к спинке стула и шумно выдыхает:
– Продолжай.
Я смотрю в свои заметки:
– В течение последующих месяцев твой отец мало упоминается в семейных дневниках. Во всяком случае, в тех, что я успел просмотреть. Но дед хранил счетные карточки всех своих игр в гольф.
– Ты шутишь.
– Ничуть.
– Дед хранил счетные карточки?
– Представь себе.
– И на некоторых значится имя моего отца? Так?
