Улыбка сползает с отцовского лица. Клюшкой он пододвигает другой мяч и выравнивает для питча.
– Что она тебе рассказала?
– Когда праздновали «Ее прекрасные шестнадцать», дядя повел себя как вуайерист.
Отец словно нехотя кивает:
– И что она тебе рассказала?
Я передаю ему слова сестры. Мы продолжаем запускать мячи. Тренировочная площадка имеет шесть лунок, чтобы отцу не приходилось дважды ударять по мячу. Он в это не верит. «На игровом поле ты никогда не бьешь по мячу два раза подряд, – всегда твердил мне отец. – Так с какой стати ты будешь это делать на тренировочной площадке?»
Я заканчиваю пересказ.
– Итак, со слов Патриши, ты знаешь, что ко мне приходил отец Эшли Райт.
– Да.
– Мы с Карсоном Райтом дружим с двенадцати лет, – говорит отец. – Вместе играли в командах юниоров.
– Знаю.
– Он уважаемый человек.
Так это или нет, я не знаю, но поддакиваю, чтобы разговор не иссяк.
– Карсону было нелегко.
– Что нелегко?
– Прийти сюда, в наш дом. Рассказать мне всю историю.
– О чем?
– Твой дядя занимался не только подсматриванием. – Отец проверил положение руки, приноровился, ударил по мячу и проводил глазами его полет. – Не знаю, каким термином это обозначают сейчас. Педофилией. Изнасилованием. Неподобающими отношениями. Когда все началось, Олдричу было сорок, Эшли – пятнадцать. Если ты собираешься его оправдывать…
– Не собираюсь.
– Даже если бы и стал. Тогда этому часто находили оправдания. Даже в песнях это сквозило. «Тебе шестнадцать, ты прекрасна, ты моя». Или: «Девица юная, не будоражь мой разум».
– Итак, Карсон Райт пришел к тебе, – напоминаю я, стараясь держать отца в русле повествования.
– Да.
– И что сказал?
– За несколько месяцев до празднества его дочь наглоталась таблеток. Причина? Твой дядя не отвечал на ее звонки. Ей делали промывание желудка.
– И тем не менее она пришла на шестнадцатилетие Патриши?
– Да.
– Почему?
– А ты не знаешь? – (Я жду.) – Жизнь продолжалась. Что было, то было. Вот так, Вин.
– Эшли замела ту историю под ковер?
Отец хмурится:
– Я всегда терпеть не мог эту аналогию. Эшли пережила случившееся. Похоронила в себе так глубоко, чтобы никто и никогда туда не добрался.
– Вот только ее уловка не сработала.
– Да, в тот вечер не сработала.
– И что ты сделал после визита Карсона?
– Позвал Олдрича и выложил ему все, что узнал. Ситуация приняла скверный оборот.
– Дядя отрицал историю с Эшли?
– Он всегда отрицал подобные вещи.
– Всегда?
– У него это было не впервые.
Я жду. Отец поворачивается ко мне и тоже ждет. Мы с ним не раз играли в такую игру.
– Скольких еще дядя осчастливил своим вниманием? – спрашиваю я.
– Точного числа назвать не могу. Когда возникала проблема, мы попросту удаляли Олдрича из ее очага. Потому-то, в отличие от нас, он не остался в Хаверфорде.
– А я-то думал, он выбрал Нью-Йоркский университет, чтобы выбраться из колеи семейной традиции.
– Нет. Твой дядя, как и все мы, поступил в Хаверфорд. Но там произошла история с четырнадцатилетней дочерью одного профессора. Секса между ними не было, однако Олдрич фотографировал ее почти в голом виде. Пришлось пустить в ход деньги.
– Ты хочешь сказать, ее отцу дали взятку.
– Грубо говоря, да. Профессор получил компенсацию, а Олдрича отправили в Нью-Йорк. И это только один пример.
– Можешь привести еще?
– Твоя тетка Алина.
– А с ней что? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.
– Когда Олдрич привез ее из Бразилии, он сказал нам, что ей двадцать лет и что она работала учительницей в школе, которую открыла наша семья. Мы проверили. Оказалось, не учительница, а ученица. Алина была не первой, кого он одаривал своими ласками, но она ему нравилась больше остальных. А как насчет ее реального возраста? Когда Олдрич привез Алину в Штаты, ей было четырнадцать или пятнадцать. Даже наш частный детектив не смог выяснить точный возраст.
Я обхожусь без возгласов удивления и пустых вопросов вроде «Почему никто не сообщил об этом властям?». Мы – могущественная семья. Как сказал мой отец, «пришлось пустить в ход деньги». Подобные «компенсации» зачастую сопровождались тонкими или откровенно грубыми угрозами. И потом, как он тоже верно заметил, эпоха была другая. Это не оправдывает ничьих действий. Просто ставит их в общий контекст.
В этом-то и вся разница.
– А какое отношение к этому имеет ООО «Армитидж»? – спрашиваю я.
Мой отец не умеет владеть лицом. Актер из него никудышный и лгун тоже. Его искреннее замешательство сбивает меня с толку.
– Я не знаю, что это такое.
– Офшорная компания, зарегистрированная Найджелом.
– И ты думаешь, я имею к этому какое-то отношение?
– Предполагаю.
Дальше давить на него бессмысленно. Если он отрицает, значит отрицает.
– А когда ты в последний раз видел дядю Олдрича?
– Уже не помню. Пожалуй, на торжестве в «Мерионе», куда пригласили всю нашу семью. Это было месяцев за шесть или даже за восемь до его смерти. Наверное, тогда. Но мы не разговаривали.
– А как же ваша встреча за сутки до убийства?
Отец, начавший замах клюшкой, замирает. Таким я его еще не видел. Если он начал замахиваться, остановить его мог только выстрел.
– Что ты сказал?
