– Да, и вот еще, – он вынул из нагрудного кармана красную книжечку. – Амин – мой любимый ученик, мой товарищ по борьбе. Я прошу передать ему мой партбилет… в знак доверия.
– Хорошо, – кивнул Рузи.
Тараки протянул билет, но Рузи, вместо того чтобы взять его, неожиданно накинул на потную подрагивавшую руку бывшего Генсека какую-то петлю.
Партбилет упал на пол.
Тараки в ужасе отшатнулся.
– Что вы делаете?!
Экбаль толкнул его к постели.
Тараки дико закричал.
Хадуд попытался зажать ему рот.
Тараки укусил ладонь. Хадуд отдернул руку, яростно ударил кулаком в лицо.
Шатнувшись, Тараки повалился на кровать.
Рузи схватил его вторую руку и в два рывка намотал веревку. Налег на связанные руки животом.
Тараки извивался, рыча и скрипя зубами.
Хадуд всем телом прижал его ноги.
Экбаль схватил подушку.
Дикий взгляд Тараки был последним – подушка закрыла лицо, Экбаль навалился на нее изо всех сил.
Был слышен хрип.
Вождь сильно бился, и им приходилось налегать как следует.
Минут через десять, отдышавшись, завернули тело в саван, принесенный Хадудом, и вынесли из комнаты…
Москва гудела, спешила, мчалась, разбрызгивая лужи, неправдоподобно ярко отражалась в мокрых витринах, вздымала титанические транспаранты, на которых рабочий, колхозница и космонавт стояли в обнимку под надписью “ПАРТИЯ – НАШ РУЛЕВОЙ!”
Она была совершенно живой и реальной, а то, чем он жил еще совсем недавно – жара и пыль Кабула, напряжение постоянной готовности, щекочущее ощущение опасности, Вера, Николай Петрович, Князев, товарищи – все это уже казалось какой-то зыбкой иллюзией, рассеявшимся миражом. Несколько дней назад самолет, унесший их из этого долгого сна, тяжело сел на мокрую взлетную полосу, загремел, заколотился, завыл… сбросил скорость, начал рулежку. Министров ждал темно-синий РАФик со шторками на окнах и две черные “Волги” с синими мигалками. Встречающие – четверо в черных костюмах с черными зонтами в руках – быстро рассадили их по машинам, дверцы захлопнулись, и они умчались. Рампа медленно опускалась. Плетнев вышел на бетон и задрал голову к небу, раз за разом глубоко вдыхая этот сырой, холодный и родной воздух. “Что, не надышишься?” – с усмешкой спросил Симонов. “Да уж, – пробормотал он, вытирая мокрое лицо. – В гостях хорошо, а дома лучше…” Потом грузовик съехал по аппарели, и уже было странно видеть на его бортах арабскую вязь вместо обычных московских номеров…
И, как всегда это бывает, все прежнее стало быстро откатываться, меркнуть, застилаться новыми делами и заботами… Но все же каждый день он, просыпаясь. прикидывал – в Москве утро… а у них уже разгар дня, жара… Должно быть, Вера заглянула к Николаю Петровичу, и они обсуждают свои врачебные победы… и не вспоминают о нем… А может быть, именно в эту минуту она вспоминает? Плетнев видел ее глаза, видел грустную улыбку, с которой она его провожала… В груди становилось тепло, хотелось поднять руки и закричать со всей дури: “Ве-е-е-ера!”
Между тем Симонов выхлопотал им краткосрочные отпуска. Курортный сезон давно кончился, с билетами не было проблем, и поезду оставалось лишь отстучать положенное количество стыков.
Плетнев открыл глаза и с удивлением уставился на знакомый квадрат солнца на столь же знакомых обоях. Ах, он же дома!..
Тишина. Должно быть, мама ушла к первому уроку. Но вот с кухни донеслось какое-то звяканье…
Он со странным чувством рассматривал круглый стол, покрытый плюшевой скатертью – за ним когда-то ему приходилось делать школьные уроки; протертое кресло – прежде в нем спал старый кот Барс… Потом пропал. Отец сказал, что, должно быть, ушел умирать… Несколько стульев, сервант, на верху которого с одной стороны высилась хрустальная ваза, с другой – три металлических кубка разного размера. С той же стороны на стене висели его фотографии. Одна такая же, что в Москве, – Плетнев в одежде дзюдоиста, с медалью на груди стоит на пьедестале, победно вскинув кубок. На других тоже он – вот в бескозырке, с плюшевым медведем в руках, вот с пионерским галстуком на шее, вот уже в курсантской форме, а вот свежеаттестованный офицер с погонами лейтенанта…
Всласть назевавшись, он встал, побрел в ванную, умылся…
– Привет! – сказала сестра. – Тебе бы пожарником работать!..
– Да ладно, – возразил Плетнев. – Раз в жизни можно выспаться?
– Отец велел к нему, как проснешься, – сообщила она, стуча взбивалкой в большой кастрюле. – Иди помоги, потом завтракать будем. Аппетит нагуляешь…
– А что будет? – поинтересовался он, с кошачьей внимательностью следя за ее движениями.
– Оладушки, – ответила Валентина.
– У-у-у! Оладушки я бы и без нагулки!..
– Иди, иди! Все равно еще ничего нету…
Он вышел в маленький двор, где помещались только несколько виноградных шпалер, четыре яблони да огородик как у дядюшки Порея.
– А! Проснулся! – сказал отец. – Давай, полезай!
