– Ну что, что я?! – Щусев в свою очередь прижал кулаки к груди. – Да, мы должны сопротивляться им, но не в лоб! Не напролом! Потому что, если нас с вами посадят, через две недели они отсюда вообще все вывезут! Поймите! Смотрителя Эрмитажа после его протестов тут же в ГПУ взяли – и что теперь там делается, знаете?! Лучше меня вы все знаете, Валерьян Иваныч! Грузовиками вывозят! Грузовиками!!! Рудольф Лепке недурные деньги на этом зарабатывает! Рудольф Лепке знает, с кем иметь дело! Рудольф Лепке – это вам не…
– Господи, да кто это?! – истерично выкрикнул Валерьян Иваныч.
– Берлинский аукционист, – буркнул Щусев, передыхая. – Одновременно и известный маршан.
– О-о-о!.. – снова застонал смотритель. – Мерзавцы!.. Все равно!.. Вы!.. а вы!.. ведь вы всю Москву разрушили, Алексей Викторович! Всю Москву!.. Ваше имечко проклинать будут, вот увидите!.. Проклинать!..
– Я?! – изумился Щусев. – Это вы мне?! Да если бы не я, вообще бы уже ни одной церкви не осталось! Храм Христа Спасителя уже повалили бы! Я вам больше скажу: они его еще повалят, можете не сомневаться! Я вам про это и толкую: нас не будет, им вообще никто палок в колеса не вставит! Они тогда галопом по всему! Вскачь!.. Поэтому мы должны быть! А чтобы нам быть, нужно же как-то гибче! как-то разумней! Газету откройте – по шахтинскому делу одиннадцать человек вчера к расстрелу приговорили! Да вам за пять минут такое же вредительство навесят! Еще бы не вредительство – царствующей особе в подарке Советского правительства отказывать!.. Ну, расстреляют вас – и что? Кто тогда всем этим хозяйством станет заведовать? Никто? Тогда они сразу все и вывезут, будьте уверены! Чохом!..
Он тоже рухнул в кресло и стал запаленно обмахиваться ладонью.
– Что творят-то, господи!.. – бормотал Трухановский. – Как же могут они так!..
– А что вас удивляет? Нормально они себя ведут, – саркастически щурясь, сказал Щусев. – Как самые обыкновенные завоеватели. Как татары. Как хунхузы какие-нибудь там… Если б хунхузы Москву захватили, что было бы? Вот именно это и было бы – на поток ее и разграбление!.. Все чужое, ничего не жалко! все с бою взято! все свое теперь! хватай, вези, продавай!.. А вы как думали? Только так…
– Хунхузы, – тупо повторил смотритель.
– Ну да, – кивнул директор. – Или кто там еще – вандалы? вестготы?.. Варвары, в общем… Можно почитать, что вы написали?
Помедлив, смотритель трагическим жестом протянул ему лист.
– Благодарю… Так-так… Ну понятно… “Ограбление Третьяковской галереи…” Здорово. “Расхищение народного достояния!..” Ого!.. Не шутка – “Под непосредственным руководством наркома просвещения Луначарского!..” Я вам скажу, одно это уже на уголовную статью тянет. А вы как думали? – облыжная клевета и дискредитация… И потом, зря вы так, Валерьян Иваныч, все-таки Анатолий Васильевич тоже делает что может… конечно, не очень много он может… да и сдается, что страшно ему очень… но все-таки кое-что делает!..
– Что он делает! – взвился Трухановский. – Вы знаете, что из Остафьевского имения графа Павла Сергеевича Шереметева выгнали?! На кухне бытовал! За шестьдесят рублей служил хранителем своего собственного дома-усадьбы – памятной по Вяземским, по Пушкину, по Карамзину! Прогнали как лишенного выборных прав! Без хлебной карточки оставили! А при этом Анатолию Васильевичу хватает совести жить летом в Остафьевском доме на даче! Вы это знаете?!
– Знаю, знаю… нехорошо, что тут скажешь… Но у вас тут тоже, знаете ли, не очень славно. “Советская власть попустительствует разорению и обнищанию страны!..” Хлестко, хлестко, ничего не скажешь… прямо как для следователя писали… А адресуете, значит, на высочайшее имя: “Уважаемый товарищ Сталин! Считаю своим долгом поставить Вас в известность…” Вы серьезно? Думаете, товарищ Сталин не в курсе?.. Смешно, право слово, просто смешно! Мы взрослые люди, Валерьян Иваныч! Нельзя же быть таким наивным!..
Он сложил лист пополам и методично порвал в мелкие клочья.
Смотритель молча наблюдал за его действиями.
– Так что же делать? – спросил он, когда Щусев высыпал обрывки в урну.
– Не знаю, – вздохнул директор Третьяковской галереи. – Держаться надо. Их не переспоришь.
Поезд медленно тянулся, подолгу стоял на станциях. Прижавшись друг к другу, девочки сидели на своей полке. Ольга то и дело вспоминала маму, папу, сестренок. Если б можно было сейчас кинуться обратно – туда, на Урал, в тайгу! Как же они там одни?! Как?..
Но колеса настойчиво стучали, отвечали: вот-так, вот-так, вот-так. Или еще: нель-зя, нель-зя, нель-зя.
Дашка ругала ее, если она начинала плакать, и поэтому Ольга плакала только во сне.
Ближе к вечеру второго дня пути они вышли на станции Росляки. До деревни оставалось километра три, и можно было идти по дороге, но Дарья решила, что в таком оборванном виде на улице показываться нельзя. Дали кругаля, пробрались задами. Когда Ольга увидела дом дяди Лавра, у нее и вовсе подкосились ноги, и она села на желтую ботву.
