Он раскурил свою сигару. Фогтман наблюдал за ним. Он понял, что закрепился на плацдарме. Буря улеглась, и Патберг был явно заинтригован. Теперь, когда они снова сойдутся в центре ринга, он уже знал, как за него браться.
— Вы, как я вижу, человек интеллигентный, — начал Патберг. — Неужели вы действительно не можете понять, почему находиться во дворе запрещено?
— Отчего же, это нетрудно. Чтобы не мешать проезду грузовиков.
— Правильно, — кивнул Патберг. — Видите, на все есть свой резон.
— Конечно, когда я один там сижу, это никому не мешает, — продолжал Фогтман. — Но правило есть правило, я понимаю, оно обязательно для всех. Для меня и так сделано исключение — ведь я отнимаю у вас время.
Это было сказано вскользь, но удар был рассчитан точно. Патберг и вправду был польщен.
— Ну-ну, — пробормотал он, — это уж моя забота. Вам ведь тоже некуда спешить, а?
Он улыбнулся плутоватой улыбкой сообщника, и Фогтман заставил себя утвердительно кивнуть. Да, конечно, он примет это отличие, он по достоинству оценит милостивое разрешение посидеть тут еще немного. Он охотно поиграет в эти игры. Как-никак здесь куда лучше, чем в цеху.
— Так вот, возвращаясь к нашему разговору, — продолжил Патберг. — Мне понравилось то, что вы сейчас сказали. Вы серьезно относитесь к словам. А это значит — и думать умеете. Объяснение и распоряжение — разные вещи, вы это верно подметили. Я всегда придавал значение точному слогу. Это у меня от отца, — он указал на фотографию за спиной, — он правил все мои деловые письма, пока я сам не научился.
Он умолк и, посасывая сигару, казалось, ждал от собеседника поддержки, Фогтман не нашел ничего лучшего, как заметить, что точность слога помогает избежать недоразумений, и был удивлен тем, насколько угодил Патбергу этой банальностью.
— Совершенно верно! — воскликнул тот. — Распоряжение — еще не объяснение, это вы мне хорошо разъяснили. Ну а если поставить вопрос так: разве нельзя сказать, что я вас проучил?
— Отчего же, наверное, можно.
— Но почему? Ведь тут тоже что-то не сходится.
— Можно, конечно, и так сказать. Но чтобы научить, отучить или проучить — в строгом смысле слова, — нужно разъяснить причины.
— Вот именно! — Патберг удовлетворенно откинулся в кресле. Потом вдруг сделал строгое лицо и стал похож на экзаменатора. — Можете объяснить разницу между «видимо» и «очевидно»?
— Да, могу, — твердо ответил Фогтман.
— Просто многие путают, — пояснил Патберг, словно извиняясь. Потом вдруг очнулся, вспомнив, кто здесь шеф и кто сидит в директорском кресле, и начал задавать вопросы: где Фогтман учится, на каком курсе, как оказался в их краях и где живет? Под конец поинтересовался, нравятся ли ему работа.
— Нет, — ответил Фогтман. — Я чувствую себя не на своем месте.
Хитрая, заговорщицкая улыбка снова промелькнула на лице Патберга.
— Я тоже чувствую себя не на месте. Это нормально. — С этими словами он встал и подал Фогтману руку. — Рад был познакомиться с вами. — И только у дверей, почти шепотом, добавил: — Посмотрим, может, что-нибудь и удастся устроить.
Три дня спустя, когда Фогтман уже твердо решил, что о нем забыли, его перевели на новое место. Заболел личный шофер хозяина, ему прописали длительное лечение, и Патберг нанял шофером его, Фогтмана. Он любил водить машину, уже не раз подрабатывал шофером такси. Но это была совсем другая работа: прежде всего он стал для Патберга внимательным слушателем. Всякий раз, когда они отправлялись в дальние поездки на переговоры с оптовиками, Патберг, кичась своей житейской умудренностью, пускался в нескончаемые рассказы и рассуждения о своем знании делового мира, о прошлых и нынешних временах, а еще об охоте, которая была его единственной и всепоглощающей страстью. Слушая его, Фогтман терялся к догадках: с одной стороны, Патберг вроде бы устраивал эти спектакли, в которых сам неизменно выступал в главной роли, специально для него, с другой же — он как бы и не замечал его присутствия, ибо ему требовались от слушателя только односложные ответы, чтобы и дальше в одиночку упиваться собственной болтовней.
Ему разрешалось ездить и одному: с мелкими поручениями в город или к клиентам. А так как поездки эти, судя по всему, никем не контролировались, он часто выкраивал время, чтобы выпить по пути чашечку кофе. Это были минуты счастливых грез и полной гармонии с миром и собой. Садясь потом за баранку, он слышал в сытом урчании мотора подтверждение собственной правоты, и ему хотелось ехать все дальше и дальше, подчиняясь игре случая или собственной прихоти, чтобы оказаться не только в другом месте, но и в другом, лучшем времени, которое, он знал, ждет его и которое он никак не мог вообразить во всей отчетливости.
Вернувшись после одной из таких поездок, он и познакомился в конторе с Элизабет Патберг: та только что вышла из кабинета отца.
