Патберг вел себя так, будто крайне неохотно выполняет чье-то поручение. Значит, был кто-то еще, кто его к этому вынудил, кто-то, кому очень хотелось, чтобы он, Фогтман, пришел на вечеринку, но сказать ему об этом напрямик не решался. И тут его осенило: этим «кем-то» могла быть только Элизабет Патберг.
Эта женщина, чьи шаги замедлялись при встрече с ним, пыталась скрыть то, что выдавал даже разочарованный цокот ее каблучков, когда он проходил мимо, она надеялась, что он остановится, заговорит с ней, она о нем думала. Видимо, Патберг это почувствовал. Возможно, она была слишком настойчива, когда уговаривала отца его пригласить, возможно, он пробовал возражать, а она чересчур пылко отметала все его доводы, чем вконец разозлила старика. Он ведь привык оберегать от посягательств все свое достояние, в том числе, разумеется, и дочь, которая для него, вдовца, была чем-то вроде второй жены. За его сопротивлением крылись ревность и страх.
Знал бы он, как мало она меня интересует, размышлял Фогтман. Но любопытно убедиться, насколько я прав. Главное — его пригласили, не важно, каким тоном. И он воспользуется приглашением.
Еще на подходе к вилле он услышал праздничный шум. Окна первого этажа ярко сияли, двор и прилегающая часть улицы были сплошь заставлены машинами. Он обогнул дом, и в глаза ему первым делом бросились пестрые бумажные фонарики, развешанные на деревьях парка, — их разрисованные лунные рожицы с умильной улыбкой взирали на происходящее. Лужайка перед террасой была освещена лучами прожекторов, и на самой террасе уже начались танцы. В зимнем саду и в комнатах нижнего этажа тоже толпились люди. Гостей было больше сотни. Что же, тем проще — можно потолкаться немного, а потом встать в сторонке и понаблюдать, никому не мозоля глаза. При этой мысли у него сразу возникло чувство, что он попал в фильм, сюжет и действующие лица которого ему неизвестны, да и собственная роль совсем неясна. Создавали эту атмосферу главным образом девушки и молоденькие женщины — в своих широких расклешенных юбках и таких же платьях с туго перетянутой талией они танцевали на террасе или, сбившись перед домом стайками, о чем-то болтали, и вся их нарочитая веселость, равно как и стандартная миловидность, казалось, подсмотрены у кинозвезд. Только Элизабет, которую он тем временем углядел среди танцующих, выделялась на этом фоне, хотя вовсе не потому, что была привлекательней остальных. Но держалась она иначе — смелее, раскованней, было что-то от фурии в ее экстатических движениях, словно она предводительница и жрица всего торжества и зримый исток его энергии. Когда партнер, грациозно вскинув руку, обводил Элизабет вокруг себя, она помахивала свободной рукой в воздухе или, выставив локоток, упирала ее в бедро, как танцовщица фламенко, и проходилась дробным шажком, пристукивая высокими каблуками. Все это выглядело несколько неестественно и натужно — Фогтман почувствовал, как на губах у него стынет неприязненная, ироническая усмешка.
Он хотел было отойти, но танец кончился, и Элизабет направилась к нему вместе со своим кавалером, слегка взмокшим блондином в очках, которого он посчитал юристом или школьным учителем.
— Ах, вот и вы! А я уж думала, вы не придете. Надеюсь, вам у нас нравится?
— Конечно, — ответил он. — Не беспокойтесь, я не скучаю.
— Но вы не уйдете, не станцевав со мной, — бросила она на ходу, увлекая за собой спутника и не дожидаясь ответа. Почему-то ей срочно понадобилось подойти к проигрывателю, и она шумно вторглась в стайку собравшихся там гостей. Чтобы избежать новой встречи с нею, Фогтман через зимний сад прошел в дом. Не торопясь бродил он по комнатам, разглядывая богатую деревянную отделку стен, лепные потолки, паркетные полы, тяжелую дубовую мебель начала века, старые кожаные кресла, ковры и охотничьи трофеи на стенах. Все это было унаследованное богатство, фундамент, на котором даже такому робкому и непоследовательному человеку, как Патберг, нетрудно жить припеваючи.
Он стоял в буфетной, накладывая себе на тарелку салат и ростбиф, когда услышал за спиной голос Патберга:
— Значит, все-таки выбрались?
Фогтман аккуратно положил ложку в салатницу.
— Да, как видите, — ответил он, неспешно отходя от стола и вынуждая Патберга следовать за собой. — Неделю-другую назад я как-то ночью обошел всю вашу усадьбу, — вдруг сказал он. — Даже на стену вскарабкался, чтобы как следует все разглядеть. Вымазался, между прочим, изрядно.
— Но почему, собственно? — опешил Патберг.
— Да потому, что стена у вас мохом заросла.
— Да нет, я о другом: почему вы это сделали? Зачем было лезть на стену?
— Просто хотелось взглянуть, как вы живете. Откуда мне было знать, что вы меня пригласите.
И он снова принялся за еду, наслаждаясь замешательством Патберга. Тот зашевелил губами, словно что-то жуя, — верный признак волнения.
— Ну хорошо. Теперь вы все видели. Что тут может быть интересного?
— О, не скажите. Теперь я гораздо лучше понимаю вас. И на вашем месте построил бы стену вдвое выше, чтобы всякие темные личности вроде меня не лазали по ночам куда не надо.
