— Я помню, — сухо проговорила она. По лицу девушки было заметно, как низко он пал в ее глазах. Назойливый проситель, которого надо спровадить. — Зайдите еще раз перед самым закрытием. Возможно, доктор Вольвебер будет здесь.
Она с улыбкой отошла к новому клиенту. Фогтман побрел дальше как ни в чем не бывало, будто он тоже клиент, бизнесмен, желавший получить информацию, потенциальный покупатель.
В темноте над озером вспыхивали огни большого фейерверка, на миг озаряя темную гладь воды. Отсюда, из номера, они казались Фогтману тусклыми зарницами, которые прозрачно скользили в воздухе вслед за далекими глухими раскатами. Лишь раз одна ракета сбилась с курса и рассыпалась за темными деревьями гостиничного сквера дождем алых искр.
Фогтман подошел к окну глотнуть свежего воздуха и унять накатывающую дурноту. Он чересчур уж плотно и обильно поел — в нем вдруг проснулась неутолимая алчность, словно требовавшая во что бы то ни стало заполнить ненасытный вакуум, беспросветный мрак внутри, который грозил поглотить его, когда в многолюдном гостиничном ресторане, одиноко сидя за боковым столиком, он смотрел, как коммерсанты за другими столиками празднуют завершение ярмарки — сплошь оживленные, довольные лица, склоняются друг к другу, кивают, смеются, в большинстве мужчины его возраста, но и хорошенькие, привыкшие к успеху женщины из тех, кого он видел у ярмарочных стендов. Теперь, вечером, они принарядились, некоторые пришли в длинных платьях, изящно причесанные, увешанные драгоценностями, в сопровождении элегантных, спортивных мужчин, про которых невозможно сказать, кто они — коммерсанты или победоносные гонщики-яхтсмены. Куда девались усталость и переутомление, которые он замечал после обеда на многих лицах! Они сияли улыбками, двигались непринужденно и уверенно, вновь вошедших встречали радостными возгласами и объятиями, и те вливались в шумные компании пирующих, усаживались за банкетные столы, вокруг которых сновали полчища официантов, всюду поднимали бокалы, пили за ярмарку, за новые сделки или еще какие-нибудь поводы всеобщего веселья. Вот тут-то на него и напала эта жуткая алчность, по милости которой он слопал чересчур дорогой и чересчур обильный обед из пяти блюд и теперь не мог отделаться от ощущения, что его вот-вот вырвет, а сердце билось учащенно и с натугой.
Но потом все-таки случилось и кое-что хорошее, подарившее ему новую надежду. Вместе с ключом портье передал ему записку и сообщил, что звонил некий господин Вольвебер: он зайдет завтра утром, к завтраку, в гостиницу. Может статься, это — его спасение. Во всяком случае, он не предан и не обманут. Хайнц Вольвебер по вполне понятным причинам не сумел выкроить для него времени, а теперь решил загладить неловкость и определенно сделает ему выгодное предложение. Наверняка, наверняка придет не с пустыми руками. Фогтману по-прежнему было плохо. Может, если лечь, дурнота отпустит? Ну что за глупость — так наедаться! Теперь впереди прескверная ночь, а утром, за завтраком, сидя напротив Хайнца Вольвебера, он будет выглядеть больным и, как в прошлый раз, произведет жалкое впечатление.
— Завтра надо быть в форме, — прошептал он, точно уговаривая давящую тьму. Лучше пока не стало. Ничего, скоро пройдет, должно пройти! Он чувствовал, как сердце борется с удушьем и как в нем растет страх. До чего же стыдно и унизительно лежать здесь, хватать ртом воздух и бояться ночи, удручающе долгой ночи, ведь каждая ее минута тянулась без конца, а он не знает, чем помочь своему сердцу. Желудок вспучило, рука и плечи онемели. Но боли в сердце не было, оно только саднило, как от прикосновения...
Поделом мне, дураку, думал он, но если меня сейчас вырвет, сразу станет легче. Сейчас. Уже сама эта мысль вызвала дурноту. Обливаясь потом, он выбрался из постели — с ночного столика упала лампа. Где он? Ничего не видно. Это что, дверной косяк? Надо успеть, в отчаянии думал он, нельзя тут все облевать. Небывалая, пронзительная боль сдавила сердце. Будто рывком затянули тиски, оборвав дыханье и биенье сердца, швырнув его на колени. Его стошнило, и он забился среди блевотины. Я не хочу умирать, думал он, нужно позвать на помощь. Он лежал лицом вниз. Я не хочу умирать! Мне страшно! Боль, скрючившая тело, как будто бы отпускала, позволила отвернуть в сторону измазанное лицо, поднять его над полом. И, тотчас вернувшись, показала ему, на что способна. Тиски затягивались все туже, он со стоном припал щекой к полу, еще поворот винта — пальцы судорожно сжалась в кулаки, еще поворот — и тиски задавили в нем жизнь. И он, словно ухватив спасительную соломинку, перестал сопротивляться.
— Ты слышал? — сказала в соседнем номере молодая женщина — Кажется, там кто-то упал.
— Пьяный, наверное, — отозвался ее муж.
