Короткий гудок — и наступала тишина; неудержимым потоком черноты она скользила мимо, точно магнитофонная лента, на которую сейчас можно было наговорить жалобу, проклятие, просьбу, хотя и без всякой надежды на ответ.
Лампы погасли — сначала в конторе, потом в приемной, потом на лестнице, и секретарша, наспех забрав из шкафа и из письменного стола свои пожитки, быстрыми шагами направилась через улицу в гараж, к машине. Там она села за руль и, прежде чем повернуть ключ зажигания и включить мотор, с глубоким вздохом откинулась на спинку сиденья и чуть обмякла, будто с этим вздохом из нее ушла вся фальшь, в том числе и наигранные манеры, притворная бодрость, с какою она часами давала половинчатые или вовсе пустые справки, пока не почувствовала, что больше не выдержит, и не сбежала.
Ведь это было настоящее бегство, не только от орды телефонных преследователей, скорее от самого преследуемого, чьих указаний и расспросов она ждала там, в конторе, пытаясь сдержать натиск погони и тем, как она думала, прикрывая его временный отход. Вдруг он, пока суд да дело, нашел выход и на командном пункте — так он иногда называл контору — ему требуется кто-нибудь, заслуживающий доверия, с кем без долгих предисловий можно договориться, если он вновь, как уж бывало, нападет на спасительную идею и решит из своего укрытия пробиться к людям, которые в состоянии ему помочь и, пожалуй, имеют на то свои причины, к людям вроде Хартвиха, Оттера или крупнейших поставщиков (она частенько беседовала с ними за последние месяцы).
Она ждала, что вот снимет еще раз трубку и вдруг снова услышит его голос, спокойный, уверенный, знакомый по многим месяцам совместной работы, когда сам его тон, сама манера выражения всегда убеждали ее, что он, шеф, одолеет любые трудности.
Она ждала этого не как чуда, совсем наоборот, как знака возвращения былой реальности, а эта реальность непременно в скором времени вернется, сию минуту или немного погодя — во всяком случае тем вероятней, чем дольше она ждет. Но каждый телефонный звонок, вырывая ее из полузабытья и опять вынуждая терпеть натиск злых или отчаянных голосов, крошил ее твердость, и понемногу, хоть она и не отдавала себе в этом отчета, ею все больше овладевало чувство заброшенности и безысходности — так занятой человек часами зябнет и, лишь вконец окоченев, осознает, что с ним произошло.
В скучном конторском освещении она скользнула взглядом по корешкам папок- регистраторов, по вертящемуся стулу со съехавшей зеленой подушкой, отметила тусклый блеск прибранного письменного стола и подумала: что я здесь делаю? И комната, и вся мебель выглядели так, будто жить им осталось уже недолго. Один лишь миг, странное, неприятное видение, — а вернуться в привычный мир уже нельзя. Без долгих размышлений она принялась вытаскивать из ящиков стола свои вещи: два десертных ножа, фруктовый нож, фарфоровую чайницу, слоновой кости ножичек для разрезания бумаги, очечник, серебряную сахарницу, — запихнула все в пластиковую сумку. Потом подошла к шкафу, вынула оттуда плащ, шарф, забытую на плечиках старую вязаную кофту и только теперь, взяв в руки эти вещи — стоит надевать их или нет? — призналась себе, что утратила веру в Фогтмана и собирается бежать. Но это уже не потрясло ее. В сущности, она уже переступила этот порог... Она наговорила текст на пленку автоответчика и переключила телефон. Сам виноват, подумала она, не имея в виду ничего конкретного. Что ни говори, а содержимое пластиковой сумки — ее личная собственность.
Она вдруг невольно представила себе, что он подсматривает, как она спускается по лестнице. Перегнулся через перила двумя этажами выше и кричит вдогонку; «А кофе не будет? Не будет?» Голос сорвался на собачий визг, который напутал ее, — она ведь всегда догадывалась, что именно такой визг и кроется в рокочущих глубинах его голоса, и вот теперь она извлекла его наружу.
Хорошо, что все кончилось, подумала она и по спирали пандуса вывела машину из гаража в полный огней город.
