Между тем в переднюю вышел и ее муж, нарочито бодро воскликнул «привет!» и стиснул Фогтмана в дружеском объятии. Потом, на секунду отстранившись друг от друга, оба заулыбались. Похоже, обрадовались встрече, и, быть может, вполне искренне. Фогтман принес в подарок бутылку коньяку, и ее муж притворно обрадовался, хотя не любит коньяк. Провожая гостя в глубь дома, в просторную, окнами в сад, гостиную, она заметила, что Фогтман внимательно оглядывает комнаты и мебель, правда, старается делать это украдкой. И вот, наконец, до изнеможения усталый, он сидит в кресле и пытается включиться в оживленную болтовню, разделить с ее мужем воспоминания прошлого. Денег будет просить, подумала она и немножко устыдилась, что так хладнокровно судит о нем. Но ведь ясно, иначе быть не может. Она этому не помешает, да и мужу, разумеется, известно, как обстоят дела, и он давным-давно решил, сколько не жаль, истратить на эту дружбу. Значит, можно сейчас оставить мужчин одних.
Ее муж пришел в спальню уже глубокой ночью. Она проснулась оттого, что он наткнулся впотьмах на стул и тихонько охнул.
— Что такое? — спросила она. — Ты ушибся?
— Ничего-ничего. Это я здоровой ногой. — Он лег рядом и нащупал ее руку. — Извини, я тебя разбудил.
— Пустяки. Это вы до сих пор проговорили?
— Да. Кошмар. Он дошел до точки, во всем — и в делах и в браке. Всю жизнь ставит под сомнение.
— Ты дал ему денег?
— Он отказался. Прямо рассвирепел, когда я заикнулся о деньгах. Пришлось успокаивать.
— Что он так цепляется за тебя?
— Не знаю. В школе я его здорово доводил. Заставлял ботинки себе чистить, за деньги.
— Но он говорит, вы дружили.
— Верно. Позднее.
— А теперь? Ты в состоянии ему помочь?
— Не знаю, Он рассчитывает, что я найду ему место. А мне это не улыбается. Его фирма идет с молотка, и он тут, кажется, не без вины. Думаю, дал втянуть себя в какие-то махинации.
— Но в таком случае ты не можешь рекомендовать его.
— В общем, нет. К тому же он в этой отрасли полный профан. Впору самому брать его на работу. Только для однокашников это не очень удобно, ведь мне, как начальнику, придется им командовать. Надо будет что-нибудь придумать. Я сказал ему, чтоб он на той неделе приехал на водноспортивную ярмарку во Фридрихсхафен, может, удастся кое-что для него сделать. Хотя это «коньячная» идея, в самом прямом смысле. Мы ее даже обмыли.
— Жаль мне тебя, — сказала она. — Ну и его, конечно, тоже.
Она думала об истерзанном человеке, который спал сейчас в комнате для гостей, чужак, смутивший безмятежно-счастливую атмосферу их дома. Что такое, беда — заразная болезнь? Можно ли от нее защититься? Можно ли оттолкнуть несчастного, или тем самым обременишь себя виной, за которую в конце концов будешь наказан?
Она вздрогнула от этой мысли и теснее прильнула к мужу.
— Хорошо бы он поскорей уехал, — сказала она. — И как замечательно, что ты здесь!
Утром она сияющей улыбкой встретила мужа и Фогтмана, когда они друг за другом вышли к завтраку. Она встала пораньше, как можно красивее накрыла стол и за этими делами мало-помалу обрела чувство уверенности. Скатерть, салфетки, старинный берлинский фарфор, серебряный чайник, посредине плоская ваза с фруктами — все подобрано с таким вкусом, так естественно и красиво, что ей подумалось: вот зримый образ неуязвимости ее бытия. Повредить ей Фогтман не сможет.
И вот он разом перестал отвечать на звонки, правда, на первых порах еще некоторое время отзывался женский голос, который сообщал всем, что с ним связаться нельзя и когда он будет, неизвестно. Этот голос как бы черпал холодность в растущем возбуждении бесчисленных телефонных собеседников или в своих же чисто формальных полномочиях, в своей упрямо подчеркиваемой неосведомленности, которой потчевал звонящих. Нет, она ничего не знает и сказать ничего не может — не уполномочена, контора закрыта. Часа через два-три, однако, манера изменилась. Голос стал громче, нетерпеливее, говорила она быстрее, и во фразах, по-прежнему кратких и стереотипных, сквозило теперь что-то иное, что она уже едва могла скрыть и чему в конце концов невольно поддалась: это была не то смесь растерянности и страха, не то смутная пока догадка, что она, хозяйка голоса, тоже предана и покинута и в безнадежнейшем положении стремится противостоять нажиму, который безудержно растет и будет усиливаться до тех пор, покуда не сломит и ее, вынудив совершить некий поступок, а поступок этот распахнет ее душу, и она захлебнется в омуте катастрофы.
Некоторое время телефон вообще не отзывался. Потом она опять заговорила, нежданно-негаданно вновь обретя деловитый тон. Но теперь в трубке звучало всего лишь бесстрастное, механическое эхо ее голоса, который монотонно, с неестественной отчетливостью повторял:
— Автоответчик фирмы «Южные деликатесы» к вашим услугам. Контора закрыта впредь до особого распоряжения. После гудка прочтите свое сообщение, а затем укажите фамилию и адрес. Прошу вас, говорите.
