Она — колокол, что звучит на два голоса, светло, нежно и гулко, тяжело, сливая свои удары в один раскатистый перезвон: «Я счастлива. Мне страшно. Я счастлива». Она парит над бездной, то падая, то возносясь, и, выныривая из провалов, на миг достигая высшей точки, знает, что в очередной раз уцелела, спаслась, хоть и ненадолго, лишь на миг. Но она и не хочет спасения, не хочет остановки. Она будет падать и взлетать, проваливаться, взмывать ввысь и снова падать, чувствуя, как упругий воздух лениво раздувает платье и сладкий сквознячок страха пробирает все тело.
Да, они здесь! Вот Ульрих, стоит рядом с Лотаром. Видимо, обсуждают дела. Остальные — отец, Ютта, Андреас и кузина Лотара, милая, приветливая девушка, — играют на лужайке в шары. Рудольф тоже бросил разок, но потом сел в сторонке. К нему пришел Дикки, старый школьный товарищ, они, конечно, уже выпили пива, вволю позубоскалили и скоро уйдут. На террасу вышла служанка и принялась накрывать стол для кофе. А вот из дома выходит Кристоф, ее кровинка, ее мальчик, сын Ульриха. В руках у него что-то коричневое — боксерские перчатки, подарок Ульриха. Он подходят к Ульриху и Лотару, на миг они его заслонили. С лужайки доносится ликующий вопль Ютты — видимо, она сделала удачный бросок. Все покойно, мирно, весело — и невероятно, как сбывшийся сон.
Кристофу только девять, но Ульрих решил обучать его боксу, потому что в школе его побил какой-то мальчишка, хотя он и меньше Кристофа. Сын просто убежал, пришел домой в слезах, а она имела глупость рассказать об этом Ульриху. Пора бы ей знать, как он к этому отнесется. Ведь это Ульрих, он никогда никому не уступит, для него жизнь — борьба, в которой надо победить любой ценой, полагаясь только на себя, на свою силу, волю и ум.
А она любит и понимает их обоих, и этого нежного, боязливого мальчика, и этого мужчину, ее мужа, который когда-то, наверное, был таким же тихоней, но сумел в корне себя переиначить. Она любит их разительное несходство. Ее чувство, как на качелях, летит то к одному, то к другому, стремясь объять, примирить и защитить обоих. Ей так и хочется сказать Кристофу: «Не бойся, я с тобой», а Ульриха попросить: «Отдохни, побудь со мною». Она отошла в сторонку и села на качели, чтобы вволю и без помех насладиться этим чувством, чтобы в плавной смене падений и взлетов видеть их всех, своих близких — отца, брата и сестру, родных и друзей, но прежде всего сына и мужа, что стоят друг подле друга рядом с Лотаром, который помогает им надевать боксерские перчатки и сейчас вот оглянулся на нее и машет рукой.
Да, ей махнул не Ульрих и не Кристоф. Эти слишком заняты. А вот Лотар о ней помнит. Он лучший ее друг и, наверное, до сих пор любит ее, хотя она и бросила его, едва появился Ульрих. Она просто забыла о Лотаре тогда, на террасе, одиннадцать лет назад в день своего рождения, на празднике, который для того только и устроила, чтобы познакомиться с Ульрихом, чтобы хоть чуть-чуть его к себе приблизить. Она позвала больше сотни гостей, чтобы никто, и сам он тоже, не догадался, ради кого это делается, а все прочие, и Лотар в том числе, были всего-навсего предлогом и маскировкой. Но когда Ульрих наконец пригласил ее на танец, она забыла о маскировке и до рассвета танцевала только с ним, с ним одним. Чувство, в ней разбуженное, было сродни сладковатому ужасу, который испытываешь на качелях в тот миг, когда летишь вниз: упругий воздух треплет волосы и раздувает платье, ты проваливаешься в яму, зная, что сейчас тебя снова вынесет наверх, и туда, наверх, она всегда и стремилась, но все равно боялась падения, без которого, она знала, невозможен взлет.
Да, вот он стоит. Переменился ли он за эти годы? Она не могла бы ответить с уверенностью: все его образы, запечатленные в ее памяти, как бы слились в один. В нем есть что-то от шахматиста и что-то от спортсмена, но это что-то как бы посередке между одним и другим и потому его так трудно определить. Однажды в каком-то музее, стоя перед картиной, она вдруг подумала, что он похож на воинствующего ангела, такой же суровый, неприступный и немного отрешенный. Но она забыла и картину, и имя художника, так что теперь проверить это впечатление невозможно.
Кристоф и Ульрих уже натянули боксерские перчатки и застыли друг против друга в боевой стойке. Семейный кадр, смешной, трогательный и странный, под такими принято изощряться в остроумных подписях. Но она-то знает, что за сцена сейчас разыгрывается. Вот Ульрих с решительным видом бьет своей огромной перчаткой в крохотные кожаные кулачки. Те только испуганно дергаются, Кристоф не бьет в ответ. Новый выпад — и Кристоф опять пугливо вздрагивает. Но сейчас он ударит — из послушания, потому что так хочет отец. И Ульрих нарочно пропустит этот удар. Его большое, сильное тело — как стена, в которую тщетно барабанят маленькие детские кулачки, движимые мужеством отчаяния, страха и беспрекословного подчинения.
Кристоф снова бросается в атаку, два встречных удара Ульриха проходят в цель, это и не удары вовсе, скорее осторожные тычки, но мальчика они потрясли.
