Пожалуй, Урбан верно все оценил. Главное — выждать. Улучить подходящий момент, тот кратчайший, едва уловимый миг, когда противник раскроется, — точным ударом любого уложить можно. Спокойно, думал он. Только не терять головы. Я и так слишком далеко зашел. Не надо торопить события. Первым делом я потребую самой тщательной проверки всей документации. Это надо Лотару поручить. Мы все вверх дном перевернем, каждый уголок обшарим. Любую мелочь, как рентгеном, просветим — нет ли где затемнений. Может, позвонить ему сейчас же, посоветоваться и предупредить, чтобы в случае чего сразу приезжал? Может... Нет, надо успокоиться, лучше пока ни о чем таком не думать. Но помечтать-то можно… Руководство фабрикой он передоверит заместителю, а сам по меньшей мере три недели из четырех будет жить в Мюнхене. Тиски, в которых он бьется все эти годы, ослабнут, он сможет наконец вздохнуть посвободнее. Отсюда, из Мюнхена, он будет управлять своей империей, всеми двенадцатью филиалами, и при этом будет сам себе поставщиком, это же оптимальная ситуация, прежде всего для финансового планирования! Даже Патберг должен это понять, но все равно он будет сопротивляться и может испортить все дело, если не припереть его к стене, пригрозив, что в противном случае они потеряют не только деньги, но и клиентуру.
Ну а потом? Что значит «потом»? До этого еще далеко. Нельзя уноситься в заоблачные выси, у него должна быть ясная голова, чтобы правильно все решить. Правильно? А что значит «правильно»? Правильно для меня, уточнил он. Для меня правильно.
Он купит себе здесь, в Мюнхене, шикарную квартиру в старом доме. Его будет навещать Дорис или Катрин, а может, и та и другая. У него будут деньги, и он наконец-то ощутит, что такое свобода. Деньги — это синоним слова «жизнь», вернее, это сама радость жизни, ведь почти все, к чему устремлены людские желания, помыслы и страсти, можно купить. Либо получить в качестве бесплатного приложения к вещам, которые покупаешь: например, свободу и праздность и все неисчислимые возможности, все необъятные перспективы, которые даруются человеку вместе со свободой и праздностью; а еще власть, и преклонение других, и, вполне вероятно, любовь, если, конечно, в ней вообще будет нужда при таком-то счастье. Ведь счастье — это пьянящее чувство восторга, когда кидаешься в пучину жизни, смело ныряешь в глубины, зная, что тебя вынесет наверх, на гребень новой волны, зная, что не утонешь, что непобедим. Да, и чем больше у тебя денег, тем больше простора под этим небом, тем больше у тебя места в этом мире. Хочешь — живи в вилле с огромным парком, хочешь — ютись в жалкой лачуге. Можно позволить себе и пожить бедняком, если ты богат. Да, только так, отбросив кисленькую мораль и сантименты, надо смотреть на вещи. Ибо победителю достается все, а побежденному — ничего, и только ради этого стоит жить, ловя миг удачи.
Что же он сделает в первую очередь, когда у него будут деньги? Какие желания исполнит? Сперва... ох, сколько всего! Просто голова кругом идет. Ведь вообразить можно только самую малость. Грезы так расплывчаты, словно там, в мечтах, ты почти слеп.
Видно, он и вправду грезил наяву. Иначе с чего бы вдруг ему показалось, что телефон, затрезвонивший на столе, — предмет совсем из другого мира, куда он, беря трубку, не сразу сумел вернуться.
— К вам господин Урбан и господин Кирхмайр, — доложил портье.
— Спасибо. Сейчас спущусь.
Он надел пиджак, ощупал карманы, проверяя, на месте ли сигареты и зажигалка, и мельком взглянул на себя в зеркало. Волосы слегка растрепались, он наспех причесался и сунул расческу в карман. Голова была ясная, он чувствовал себя спокойно и легко. Готов к любым злодеяниям, сказала бы Катрин. Ну что ж, думал он, что ж…
Какими безобидными, какими жалкими и смешными посредственностями показались ему эти двое, ждавшие внизу, пока он спускался по лестнице.
На такси, что дожидалось у подъезда, они проехали три квартала до ресторана, который, по уверениям Урбана, славился своей французской кухней. Внутри, как в пещере, царил полумрак, на столиках, покрытых красным скатертями, тускло горели электрические свечи — словом, Фогтман ждал совсем другого. Он предпочел бы широкий стол, белую скатерть, много света. Здесь же все было приспособлено для укромных свиданий, но отнюдь не для деловых переговоров, когда необходимо хорошо видеть лицо собеседника и требуется чувство известной дистанции. Еда — на закуску артишоки, потом баранина по-провански, — на его вкус, тоже была самая обыкновенная. Правда, от тщательно скрываемого волнения у него пропал аппетит, ему вообще было трудно как ни в чем не бывало есть и болтать с этими людьми, словно только ради этого он сюда и пришел.
