Новый день встретил его ослепительной синевой неба, бездонную высь которого лишь кое-где прочеркнули нежные стрелки перистых облаков. Быть может, они предвещали фен или какой-нибудь другой ветер с альпийских вершин, но дышалось легко, он чувствовал во всем теле приятную легкость и потребность двигаться. Заснул он с трудом, зато спал, судя по всему, сладко и крепко и проснулся от какого-то счастливого сна, тотчас же забытого, но все еще тихо отзывавшегося в каждом движении, когда он последним из постояльцев заканчивал свой завтрак, удивляясь искристой белизне утреннего света, пролившегося на скатерть. Все предметы на столе, казалось, вбирали в себя эту белизну, чтобы, каждый на свой лад, переполниться ею и потом излучать. В этом полнозвучии утра все виделось каким-то более весомым и отчетливым. Белый кубик сахара, извлеченный из обертки, поразил его своим почти сакральным совершенством, а фаянсовая чашка с трещинкой в глазури приятно тяжелила руку, словно воплощение твердой и счастливой уверенности.
Чуть позже, когда он неторопливо шагал по Людвигштрассе к площади Одеонс-плац, мимо гордых охряных фасадов, выставлявших напоказ столичный лоск, чистоту, ясность и изысканность своих очертаний, на него вдруг снова нахлынуло то упоительное ощущение восторга, что разбудило его утром. С удивлением созерцал он мир вокруг себя, такой просторный и до невероятия телесный, и ощущал свою слитность с этим миром, а в следующий миг словно испытал вновь сладостный толчок пробуждения, будто все это приснилось ему во второй раз. Прислушиваясь на ходу к замиранию этого толчка, вместе с которым, однако, не исчезло пьянящее чувство легкости, он сказал себе, что все это и вправду почти как сон, и счастье по-прежнему жило в нем ощущением удивительной и благодатной ясности, пронизывая каждое биение пульса и окрыляя его шаги.
Первым делом он зашел в мюнхенское отделение своего банка и предъявил чек. Потом послонялся по оживленным улицам и площадям в центре города, останавливаясь перед витринами антиквариатов и ювелирных магазинов, художественных и модных салонов — он покупал глазами. Вся эта красовавшаяся за стеклами роскошь — инкрустированные столики, шкафчики в стиле барокко, тяжелые серебряные канделябры, редкостный фарфор, старинный хрусталь и драгоценности на подушечках черного бархата — возбуждала его не потому, что он непременно хотел приобрести все эти вещи, а самой своей доступностью, причастностью к иной, высшей жизни, которую вели другие, те, кто добился своего, избранные счастливцы, баловни судьбы, к коим вскоре будет принадлежать и он.
К полудню он возвращался в гостиницу с большим полиэтиленовым пакетом, неся в нем свой старый костюм. В модном салоне мужской одежды он купил себе легкий итальянский блейзер, светлые брюки и после примерки решил не снимать. Хотел немного привыкнуть к обновкам, прежде чем появится в них вечером у Катрин.
Как и было условлено, он позвонил Лотару, который тотчас же снял трубку.
— Я одно хочу от тебя услышать, — сказал он. — Ты едешь?
— Так и быть, эксплуататор. В порядке исключения.
Лотару удалось выкроить три-четыре дня, он приезжал ночным поездом. Еще утром, после завтрака, Фогтман наудачу заказал ему номер, а заодно продлил и свой.
— Я тебе действительно ужасно благодарен, — сказал он. — Вот кончим дело — и устроим в Мюнхене ночной загул.
— Да уж не сомневайся, — буркнул Лотар.
Сегодня все шло как по-писаному. Но то были только маленькие бурунчики удачи в кильватере огромного корабля счастья, который повстречался ему вчера.
В предвечерний час, когда солнце уже окрасило свои лучи теплым золотистым отливом, он неспешно бродил по Английскому парку. Он купил газету, намереваясь почитать на скамейке в парке, но, когда нашел подходящее место, уже забыл о ней и, пребывая в приятной и бездумной рассеянности, просто смотрел на сочную зелень пышных крон и ровных лужаек, на которых, куда ни глянь, мельтешили люди: кто играл в мяч, кто прогуливал собаку. Тут ему вспомнилось, что надо бы позвонить в контору: они ведь с Элизабет условились. Впрочем, в случае чего ей и так дадут его гостиничный телефон Мысль о предстоящем свидании с Катрин почему-то тяготила его. Слишком уж она взбалмошная, слишком от нее устаешь. Пожалуй, куда лучше провести этот вечер одному. В кино бы сходил. Но она ждет, и он не пойдет на попятный, за ним такого не водится.
Он встал, сунул нечитаную газету в урну и направился к колоннаде ротонды, возвышавшейся на холме. Там расположилась группа молодых парней, они курили, тянули пиво из бутылок, один бренчал на гитаре. Фогтман стал в стороне, они за ним наблюдали. Когда он собрался уходить, от группы отделился широкоплечий верзила и заступил ему дорогу.
— Минуточку, босс. Можно вас на два слова?
— Что такое? — раздраженно спросил Фогтман.
