Вид у калеки был и вправду безумный, он так торопился унести свою добычу, словно за ним гнались. Надо бы рассказать Лотару про встречу с этой шайкой в парке. Да нет, ни к чему, только лишний раз злиться...
— Вот и пришли.
Он пропустил Лотара вперед, тот выбрал столик в нише. Не успели они чокнуться, как он принялся расспрашивать про Элизабет. Все еще к ней неравнодушен. Просто бзик какой-то. А ведь у него за спиной уже два развода. Обе жены от него сбежали. Теперь он пьет, втихую и в открытую, тучнея и багровея на глазах. И все же лучшего консультанта в целом свете не сыщешь. Это большая удача — иметь такого друга. Но сегодня Лотар действительно неважно выглядит. Надо его уложить, а то, чего доброго, свалится прямо тут или начнет нюни распускать.
— Ну хорошо, я плачу, — сказал он.
Он полез в карман пиджака, где обычно держал мелкие деньги, и неожиданно нащупал конверт, полученный от портье. Совсем забыл, подумал он, с легкой тревогой вынимая листок. Это была записка с известием от Элизабет, которая звонила вечером, сразу после его ухода, — сообщение было столь неожиданным, что он не сразу уразумел его смысл.
— Что такое? — всполошился Лотар. — Неприятности?
Почему же неприятности, подумал он, поднимая глаза. Это как посмотреть.
— У Патберга удар.
— О господи, старина Патберг! — простонал Лотар. — Какое несчастье для Элизабет!
Для нее — да, думал Фогтман, для нее — несчастье.
Но мысль его уже начала работать — деловито, с холодной сосредоточенностью. Завтра он еще останется в Мюнхене, познакомит Лотара с Урбаном и Кирхмайром, поможет начать проверку документации. К вечеру у них уже будут первые результаты. Ночным рейсом он вылетит в Гамбург, а уж наутро на машине отправится в Орхус, куда Патберга отвезли в больницу. Элизабет просила передать, что остановилась в Орхусе в привокзальной гостинице и очень надеется, что он приедет.
А чего ради, собственно? Ведь Патберг еще не умер. А ухаживать за ним он все равно не сможет. Но видимо, именно сейчас она ждет от него поддержки, а если Патберг не оправится, она будет его единственным финансовым компаньоном, и, насколько он ее знает, ее решения очень во многом будут зависеть от того, как он поведет себя сейчас.
Да, ему надо думать за нее, следуя ее логике, а для нее сейчас важно только одно: семья в беде, и в минуту несчастья все должны быть рядом, а прежде всего он, ее муж.
— Тебе, наверное, надо ехать, — сказал Лотар.
— Да, — кивнул он, — я как раз думал о том же.
Повисшая в воздухе тяжелая кисло-сладкая вонь ударила в нос, когда он, слегка усталый и одеревенелый после долгой езды, вылез из машины у привокзальной гостиницы в Орхусе. Время было обеденное, все вокруг куда-то спешили. Он пристально вглядывался в лица прохожих. Неужели ни один из них не чувствует запаха? Видимо, от фабрики, над которой повисло грязное облако паров и дыма, — милая картина, ничего не скажешь.
Он вошел в гостиницу, осведомился об Элизабет. Ее нет, она оставила ему записку: уехала в больницу, ждет его там.
Опять за руль! — подумал он с досадой. Нет уж, он возьмет такси, а сперва выпьет кофе. У него не было ни малейшего желания ехать в больницу. Если у Патберга и правда удар, значит, все лицо перекошено и говорить он не может. Его, наверное, еще и кормить надо с ложечки, и суп будет течь по подбородку. Элизабет, конечно, себя не жалеет, даже перебралась сюда жить, не то что остальные, эти по-прежнему на отдыхе, и Ютта тоже. Как-то не готов он к встрече с Элизабет, не готов ответить на ее долгий, испытующий, полный надежды взгляд. В Мюнхене у него была передышка. А теперь вот все начнется снова. Ну да как-нибудь, благо что и ситуация не слишком располагающая.
Ладно, поезжай, хватит тянуть резину! — уговаривал он себя. Господи, ну и вонь! Вот наказание... Стараясь не дышать, он дошел до стоянки и сел в такси. Выяснилось, что ехать недалеко. Почему все больницы так похожи? Старые темнокирпичные корпуса и эти современные коробки из стекла и бетона, вопиюще безликие и практичные. Такси въехало в ворота и развернулось у главного входа. Он расплатился и вылез.
