Уже здесь ему встретились первые больные, в халатах, надетых поверх пижам, они прощались с родственниками, пришедшими их навестить. Может, легкобольные, а может, и безнадежные, кто их разберет. От здоровых людей их можно было сразу отличить по плавной, медлительной и боязливой экономности движений, придававшей их облику что-то потустороннее. Неприкасаемость и обреченность. Нет, ему здесь не место. Этот вестибюль с коричнево-белой мозаикой паркета, с цветами в горшках и кожаными, со стальными подлокотниками диванчиками, на одном из которых, тихо беседуя, расположились женщина с маленькой девочкой и мужчина с бледным, изможденным лицом, — все это было входом в искусственный мир, таивший фальшь и угрозу. И здесь чем-то пахло, вернее, не пахло ничем, кроме стерильного, безжизненного воздуха, из которого вытравили множество неприятных запахов. За стеклянной перегородкой у пульта сидел дежурный в белом халате. Фогтман не стал его расспрашивать, в записке Элизабет было указано отделение и номер палаты. Ему нужно на третий этаж. Он решительно распахивал стеклянные двери, шел по длинным коридорам мимо шаркающих больных и торопливых медсестер, поглядывая на путеводные буквы и цифры на дверях и стенах.
Последний поворот — да, это здесь. Возле двери, вплотную к стене, каталка. И больше ничего — голый, пустой коридор.
На секунду оробев, он раздумывал — постучать или не надо? — но рука уже сама отворила дверь.
Палата была двухместная. На ближней кровати никого не было, на дальней, наполовину заслоненный Элизабет, которая сидела рядом на стуле, лежал Патберг.
Она сразу обернулась, он увидел ее растерянное лицо, заплаканные глаза, и пока он прикрывал за собой дверь, она вскочила и бросилась к нему, тяжело и беспомощно поникнув у него на руках.
— О, Ульрих! — прошептала она. — Спасибо.
Она всхлипнула, задрожала и еще теснее прильнула к нему, так что ему пришлось сделать усилие, чтобы поддержать ее. Через ее плечо он увидел Патберга — тот лежал на постели неподвижный, с заострившимся, восковым лицом, губы почти бесцветные. Выражение этого лица так не вязалось с трепетными содроганиями тела Элизабет в его руках. Это было выражение полного покоя, холодного и непререкаемого. Патберг был мертв.
7. Всеми страхами и помыслами
У кладбищенской стены останавливались машины, подъезжавшие одна за одной. Тихо захлопывались дверцы. За прутьями ограды проплывали аккуратные — только что от парикмахера — прически, скорбно-почтительные лица. Приглушенные приветствия, сдержанные рукопожатия. Они входили — кто через главные ворота, кто в калитку рядом. Те, что прибыли пораньше, теперь размеренным шагом стекались со всех уголков кладбища. Все были в черном. Туфли, перчатки, зонтики — все черное.
В глубине кладбищенской часовни, на фоне венков и букетов, виднелась урна в обрамлении двух зажженных белых свечей.
У нее и у Ютты были в руках цветы, она вспомнила о них, когда пастор встретил ее безмолвным рукопожатием.
Они вошли, расселись на скамьях. Ульрих был рядом, вел ее под руку. И когда они сели, она чувствовала успокоительную близость его тела. Еще не стихло шарканье ног, как вступила фисгармония. Пастор в полном облачении вышел из ризницы и теперь стоял у креста. Он молился — или только делал вид. Он спросил ее, что сказать в память об отце. Папа был добрым человеком, любящим отцом и дедушкой, он любил природу и верил в бога. Все это она сейчас от него и услышит вперемешку с душеспасительными речениями из Библии: «Я есьм путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня»[2].
А по мне, думал Фогтман, так все это величайшее и древнейшее из надувательств. Но смотри-ка, в нем еще есть нужда, даже если это всего лишь нужда в торжественном погребении. Ну кто из этих людей, что собрались здесь, всерьез верит обещаниям вечной жизни? Уж не пастор ли? Или, быть может, Элизабет — именно сейчас, в эту минуту?
Какая маленькая урна и, наверное, почти пустая. Хорошо, что Ульрих тронул ее за руку. Он с ней. Ей тоже так хочется прикоснуться к нему, больше чем когда- либо прежде. Надо быть вместе, пока мы живы. Ведь все может так внезапно оборваться.
Где-то позади, совсем рядом, должно быть, сидит Лотар. В том ряду, что предназначен для ближайших друзей семьи. Если, конечно, не предпочел, как обычно, ретироваться на задний план. Вчера они все-таки успели вкратце обсудить результаты мюнхенской проверки. Слова Урбана подтвердились: полное отсутствие средств вследствие безответственного изъятия капитала, но растущий оборот. Теперь надо запросить банковские сводки и осторожно навести справки у других поставщиков фирмы. Как странно, что Патберг умер именно сейчас...
Надписи на лентах, она не хочет их читать, все напыщенно, как реклама. И все эти люди заявятся на виллу, придется их угощать. Когда же кончится этот день? Она так мечтает остаться с Ульрихом наедине. Только не может сейчас сказать ему об этом. Он недосягаем, хотя и ответил на пожатие ее руки. Но что означает его ответ?
