Дерево еще мирно стояло. Но лесорубы уже принесли топор, и с минуты на минуту оно упадет. Только Рудольф увидит это сквозь пелену слез. Слез пьяницы. В последнее время они набегали от каждого пустяка, и он позволял им течь по лицу, холодному на ощупь и окоченелому. Слезы давали некоторое успокоение. Примиряли с миром, когда становилось совсем уж невмоготу. И были ничуть не лучше сентиментальных слюней, которые он распускал во хмелю, сам порой не зная отчего. А кедр — кедр зашатался, упал! Рудольф скорее услышал это, чем увидел. Да и гроxoт тоже донесся из дальней дали, все это будто не имело уже к нему касательства, и выход у него был лишь один — отвратительные, маразматические рыдания. Ни гроша, ни гроша не стоили эти слезы.
Еще издалека Кристоф заметил не дорожке большой серебристо-серый отцовский «мерседес»; он продолжал мерно крутить педали, а у самого внутри вдруг что-то оборвалось и от испуга сжалось в комочек. Раз машина у ворот, а не в гараже, значит, отец приехал ненадолго. Но в нем все равно проснулась тревога и ожило чувство вины. Неужели его разоблачили? Неужели дознались, что он который день шатается по улицам и в школу не ходит? Неужели дознались о его тайных набегах? Неужели мать за ним шпионила?
Он поставил велосипед у ограды, запер его на цепочку и зашагал было к крыльцу, но потом, уступив внезапному порыву, решительно обогнул дом и через боковую калитку вошел в сад. Тотчас как из-под земли выросла Бесси — поздороваться явилась. Он потрепал ее по загривку, шлепнул по спине и на секунду придержал за ошейник, чтобы проскользнуть за невысокие голубые елки, высаженные вдоль террасы. Укрытый еловыми лапами, Кристоф заглянул в комнату.
У огромного окна, спиной к нему, стоял отец, высокий, с чуть растрепанным: волосами. Вот он повернулся, нетерпеливо дернул рукой, как бы отмахиваясь, отбрасывая что-то, и сказал несколько слов. На лице у него читалось волнение. И говорил он, похоже, громко, хоть Кристоф ничего и не слышал. Мать сидела в кресле. Совершенно неподвижно, как прикованная. Выражения ее лица отсюда было не разглядеть. Вот оно, значит, как, мрачно подумал он. Полюбуйтесь на них. Вот оно как. Поглощены собой, а он вне стен — наблюдатель, чужак, невольно подсмотревший, чем они заняты.
Ладно, пусть их. Лишь бы ему-то удрать отсюда. Но денег нет, он здесь как в тюрьме. Сейчас снова придется врать, снова подлаживаться под выдуманный образ, о котором особенно рьяно печется мать: в школе звезд с неба не хватает, испытывает трудности роста, много читает, слишком часто бывает один.
Собака ласково ткнулась мордой ему в бедро. Он взял ее за ошейник, оттащил немного в сторону, юркнул за угол и тихонько отпер дверь. Из гостиной долетали голоса родителей, он остановился. Ссорятся. Отец отбивался от упреков матери и пытался ее успокоить.
— Да нет же, — уверял он, — неправда.
— Я отлично помню: он тебя предостерегал.
— Элизабет, это же нелепость. Когда я купил фирму, его уже не было в живых.
— Он не одобрял эти мюнхенские затеи.
— И без всякого основания. Ты прекрасно знаешь.
— Я тоже была против. Только сказать не посмела.
Отец молчал. Голос матери зазвучал вдруг тревожно и жалобно:
— Что же теперь будет, Ульрих?
— Для начала я отклоню счета.
— Но ты ведь и сам не веришь, что агентства шлют тебе подложные счета?
— Не верю... — Помолчав, отец добавил: — Я на этих прохвостов в суд подам.
Кристофу вдруг почудилось, будто мать плачет. Но может быть, он и ошибся. Теперь она говорила тихо, едва слышно.
— И это чудовищное опустошение, — обронила она, и словно издалека перед глазами у него возник парк. Лишь несколько деревьев выглядывали из-за стены, в которой теперь зиял большущий пролом для вывоза бревен.
Кристоф услыхал, как мать громко, яростно крикнула:
— Да я волосы на себе рвать готова! По щекам себе надавать!
И она в самом деле разрыдалась.
Кристоф испуганно поспешил в свою комнату. Что-то случилось. Мюнхенские дела у отца пошли, как видно, вкривь и вкось. Отца то ли вокруг пальца обвели, то ли он спасовал, в чем-то просчитался. Эта мысль на миг смутила Кристофа, но он тут же ее отогнал. Ему-то что? Не его это забота. Он все равно скоро исчезнет.
Немного погодя на лестнице послышались шаги матери. Она была бледна и сосредоточена.
— Пойдем обедать, — громко сказала она и быстро, почти шепотом, точно предупреждая, добавила: — Отец приехал.
Кристоф промолчал, даже глаз не поднял, мать так и ушла в одиночестве, и лишь потом он нехотя спустился в столовую.
С рассеянным кивком отец небрежно подал ему руку.
— Как дела?
— Хорошо, — ответил Кристоф, садясь.
Мать неестественно бодрым голосом тотчас подхватила:
— Кристоф в последнее время вечно в разъездах и в раздумьях. Наверное, завел подружку.
— Правда? — спросил отец.
— Нет.
— Да я ведь не против. Ты не думай.
