Огромная яма, мелкие ветки, груды хвои, ошметки коры — вот и все, что осталось от кедра: ни сучьев, ни ствола уже в помине не было. Из телефонного разговора с Андреасом Фогтман знал, что по ошибке срубили и это дерево, однако теперь, бросив взгляд в яму, он был потрясен жестокостью случившегося. Здесь, именно здесь стоял он тогда, чувствуя под пальцами шершавость коры, и освещенный дом и танцующие пары на террасе казались ему видением далекой несбыточной мечты. А ныне в этих стенах обитает всего-навсего жалкий обломок прошлого, опустившийся пьянчуга, которого пора наконец отсюда выдворить. Серые жалюзи закрывали окна — вилла будто изготовилась к обороне. Но оборона утратила смысл. Война отгремела, исход ее уже решен. Между черной ямой, оставшейся после кедра, и истоптанной лужайкой у террасы царил мокрый хаос разорения, на который монотонно сыпался дождь.
Надо смотреть фактам в глаза, если ты намерен действовать и что-то менять. Ведь в конце концов меняется все, ничто не остается таким, каким было когда-то. Вот что говорил себе Фогтман, медленно и осторожно пробираясь по мокрой лужайке, по вздыбленной, скользкой земле, обходя пни, бревна, ямы на пути к дому, ближайшие окрестности которого не были тронуты разрушением, но тоже казались серыми, заброшенными, неживыми: теперь было именно так, и нет причин ворошить минувшее и заново переосмысливать все, что уже стало явью, — ни причин нет, ни времени. Надо заниматься насущными делами, он чувствует, это пойдет ему на пользу. Наверное, правильней было бы даже снести виллу, а на ее месте воздвигнуть еще одну новостройку. Необходимо со всей серьезностью обдумать и такую возможность и — если этот вариант выгодней — обязательно так и сделать.
Фогтман вздрогнул. Неприятный холодок пробежал по спине, подсказывая, что Рудольф наблюдает за ним; а когда он обернулся и посмотрел на окна второго этажа, ему почудилось, словно кто-то тенью метнулся в глубь комнаты. Впрочем, он мог и ошибиться. Но если Рудольф сейчас встретит его у двери, значит, этой мимолетной тенью был именно он. Не исключено, что шурин чуточку повредился в уме.
В задумчивости обогнув дом, Фогтман подошел к парадной двери, позвонил и услыхал, как псы кинулись было с лаем вниз по лестнице, но потом, видимо повинуясь неслышному с улицы повелительному свисту, неожиданно повернули обратно. В тот же самый миг, когда собаки снова помчались на второй этаж, раздалось тихое жужжание и дверь открылась. Фогтман нерешительно ступил в сумеречный холл, вдохнул затхлую, точно в склепе, холодную сырость и услышал, как Рудольф наверху что-то заискивающе бубнит, загоняя собак в комнату. Слов не разобрать, но голос был сильный, как у человека, отвыкшего разговаривать и к тому же, видимо, пьяного.
— Я сейчас поднимусь к тебе, — крикнул Фогтман, — только вот осмотрюсь тут немножко для начала.
Рудольф не ответил, наверное не расслышал.
Фогтману же в этом молчании чудилась враждебность, оно будто вобрало в себя протест всего дома против него, незваного чужака. Потому он, видимо, и окликнул шурина. Из потребности объявить дому и его обитателю, что он здесь.
Мыском ботинка он отодвинул в сторону брошюры и буклеты, пестрые рекламки, которые почтальон опускал в щель на двери. Рудольф, видно, не глядя ходил прямо по ним и растащил ногами по всему холлу. Неподалеку от двери стояли ящики с пустыми пивными бутылками, а между ними валялось грубошерстное пальто с вывернутым рукавом. На сундуке и рядом как попало навалена-набросана одежда, толстый пуловер, перчатка без пары, грязные шерстяные носки, а у лестницы — перепачканные глиной резиновые сапоги. Холл с его огромной фламандской люстрой и черно-белым каменным полом тем не менее, дышал благородством и суровым достоинством. У дальней стены темнел шкаф-арсенал из мореного дуба, украшенный четырьмя резными медальонами с изображением животных — кабана, зайца, косули и глухаря. Высоко над шкафом Патберг повесил свой самый ценный охотничий трофей — мощные, развесистые рога карпатского оленя, которого он якобы собственноручно подстрелил в молодости. Эти рога властвовали здесь словно некая костяная угроза, диковинное идолище былых времен.
Зажигая всюду свет, Фогтман обходил комнаты нижнего этажа, в которых стоял пресный запах пыли. Тут и там поскрипывал паркет, а в комнате с эркером, где сырость была, похоже, сильнее всего, над притолокой отстали ветхие шелковые обои. Громадный овальный стол в столовой частично растерял свои стулья, распахнутая настежь дверца буфета открывала глазу пустые полки и ящики. В гостиной тяжелые мягкие кресла, укутанные белыми чехлами, смахивали на сборище неповоротливых привидений.
Ладно. Не долго теперь продлится этот беспробудный сон. А сейчас пора и наверх заглянуть.
— Эй, ты где? — позвал он, шагая длиннющим коридором второго этажа.
В нем закипала злость, потому что Рудольф не то был пьян, не то умышленно шел на провокацию. От него можно ожидать чего угодно, в своей ненависти он любой фортель способен выкинуть. Не стоило идти сюда самому. Такие дела лучше поручать адвокату.
