В конце лета старик, хотя каждый подъем давался ему с трудом, вопреки всем возражениям снова переселился, поскольку построили новый дом, высоко над всеми домами. Когда он, после столь долгого времени и уже поддерживаемый Эстер, снова шел через площадь, многие, теснясь, его обступали, склонялись к его ощупывающим рукам и просили совета по разным вещам, потому что он стал для них как бы умершим, вставшим из своей могилы, когда сбылось чье-то время. Да так оно и выглядело. Мужчины рассказывали ему, что в Венеции мятеж, аристократия в опасности, и скоро границы гетто падут, и все станут одинаково свободными. Старик ничего не отвечал и только кивал, как если бы ему давно все известно, и даже гораздо больше. Он направился в дом Исаака Руссо, на чьей крыше пристроилось его новое жилище, и полдня поднимался наверх. Там же, наверху, Эстер родила русоволосое, нежное дитя. Придя в себя после родов, она на руках вынесла ребенка на крышу и впервые вложила в его открытые глаза все золотое небо – от края до края. Стояло осеннее утро из неописуемой ясности. Вещи подсвечивались почти без блеска, лишь отдельные залетные лучики опускались на них, как на огромные цветы, и замирали на какое-то время и потом воспаряли над золотистыми контурами в небо. И там, где они исчезали, с этого самого высокого места виделось то, чего еще никто во всем гетто не видел, – тихий серебряный цвет: море. И только сейчас, когда глаза Эстер привыкали к этому великолепию, она заметила у самого края крыши Мельхиседека. Он воздел широко расставленные руки и заставлял свои мутные глаза всматриваться в день, который медленно расправлялся вдаль и вширь. Его руки оставались высоко воздетыми, его лоб осеняли лучистые мысли; это походило на жертвоприношение. И он снова и снова склонялся ниц и прижимал свою старую голову к простым угловатым камням. А внизу, на площади, толпился народ и смотрел наверх. Отдельные жесты и слова вырывались из толпы ввысь, но они не долетали до одиноко молящегося старца. И народ видел старца и новорожденного как в облаках. Но старец продолжал гордо выпрямляться и терпеливо складываться, все время. И толпа внизу разрасталась и не сводила с него глаз: видел ли он море, Предвечного во славе его?
Герр Браун пытался быстро сделать какое-то замечание. Это ему удалось не сразу.
– Море действительно, – сказал он сухо, – да, оно действительно производит впечатление, – чем и подтвердил, что он просвещенный и понимающий.
Я поспешил попрощаться, но не мог ему не напомнить:
– Не забудьте про этот случай рассказать вашим детям.
Он задумался.
– Детям? Знаете, тут упоминается этот Антонио или как там его зовут, далеко не положительный характер, и потом: ребенок, этот ребенок! Как такое – детям?
– О, – успокоил я его, – вы забыли, что все дети от Бога. Как могут дети сомневаться, что Эстер родила, если она живет так близко к небу!
Даже эту историю дети услышали, и спроси их: как они думают, что старый еврей Мельхиседек увидел в своем экстазе, они скажут, не задумываясь:
– О, и море тоже.
Я снова с моим другом-паралитиком. Он улыбается в своей своеобразной манере:
– А про Италию вы мне еще ничего не рассказывали.
– Значит, я должен как можно скорее наверстать упущенное?
Эвальд кивает и уже закрывает глаза, чтобы слушать. И я начинаю:
– Наше чувствование весны видится Богом как мимолетная маленькая улыбка, просиявшая над землей. Земля, кажется, о чем-то вспоминает, летом всем об этом рассказывает, пока не станет мудрей в великом осеннем молчаньи, доверив себя одиноким. Только всех весен, пережитых вами и мной, вместе взятых, не хватит, чтобы наполнить до края одну-единственную секунду Бога. Весна, чтобы ее заметил Бог, должна пребывать не в деревьях и лугах, но каким-то образом во всей силе осуществляться в людях, и тогда она, так сказать, произойдет не во времени, но уже в вечности, в присутствии Бога.
