Победивший дракона полностью

– Ты, мой Бог, кто же еще.

И тогда стало вокруг Бога просторно, и он поднял свой лик, склоненный над Италией, и свободно глянул вверх, обозревая: вокруг в плащах и митрах стояли святые, и ангелы гуляли под жаждущими звездами и несли свои песни, как кувшины со сверкающими родниками, и у неба не было конца и края.

Мой парализованный поднял взор и дал, чтобы вечерние облака унесли его с собой по небу.

– Разве Бог там? – спросил он.

Я молчал. Потом наклонился к нему:

– Эвальд, разве мы здесь?

И мы сердечно пожали друг другу руки.

Когда я отошел от окна, вечерние облака все еще стояли на месте. Они, казалось, кого-то ждали. Или я им тоже должен рассказать какую-нибудь историю? Я и вызвался. Но они меня не восприняли. Чтобы стать понятней и уменьшить между нами расстояние, я крикнул:

– Я тоже вечернее облако.

Они замерли и уставились на меня. Потом протянули ко мне свои чуткие, свои прозрачные розоватые крылья. Так облака обычно приветствуют друг друга. Они меня признали.

– Мы над землей, – объяснили они, – точнее, над Европой, а ты?

Я замешкался:

– Здесь – страна.

– Как она выглядит? – поинтересовались они.

– Сейчас, – отвечал я, – вещи в сумерках.

– Тоже мне Европа, – засмеялось юное облако.

– Возможно, и так, – сказал я, – но я только и слышу: вещи в Европе мертвы.

– Да, и тому полно вещественных доказательств, – пренебрежительно сострило другое облако. – Что за бессмыслица: живые вещи?

– Сейчас, – настаивал я, – мои вещи живут. В этом-то и различие. Они могут становиться различными, и вещь, явившаяся в мир как карандаш или печка, не должна отчаиваться по поводу своего исчезновения. Карандаш однажды может стать палкой, а если повезет, то мачтой, а печь – ну не меньше как городскими воротами.

– Да ты, как мне кажется, весьма глупое вечернее облако, – сказало юное облачко, то самое, что чуть раньше уже выказало себя несдержанным. Старое тучное облако даже испугалось, не обиделся ли я.

– Бывают самые разные страны, – сказало оно примирительно, – я оказалось однажды над одним маленьким немецким княжеством, и я по сей день не верю, что оно относится к Европе.

Я поблагодарил его и сказал:

– Я вижу, нам трудно договориться. Позвольте, я вам просто расскажу о том, что я на днях видел здесь, внизу, и это будет правильней всего.

– Пожалуйста, – разрешило мудрое старое облако с согласия остальных.

И я начал:

– В комнате люди, много людей, а я довольно высоко (вы должны это представить), и естественно, что они видятся мне маленькими, как дети; поэтому я и буду говорить просто: дети. Итак: дети в комнате. Вдвоем, впятером, вшестером, семеро детей. Слишком долго спрашивать, как их зовут. И к тому же они что-то шумно обсуждают, а в таком случае одно или другое имя себя выдаст. Они уже довольно давно собрались вместе, потому что старший (я слышу, что его зовут Ханс) замечает, как бы подводя итог:

– Нет, так это оставлять нельзя. Я слышал, что когда-то по вечерам, перед сном, детям, по крайней мере, послушным, родители рассказывали разные истории. Происходит ли такое сегодня? – И без паузы сам Ханс и отвечает: – Не происходит, нигде. Я со своей стороны, поскольку я в известной степени уже большой, охотно возвращаю им эту парочку жалких драконов, коими они себя истерзали, но все-таки полагается, чтобы они нам хоть что-то рассказывали, не зря же существуют ведьмы, гномы, принцы и чудовища.

– У меня есть тетя, – заметила одна малышка, – и она мне иногда рассказывает.

– А-а, чепуха, – обрывает Ханс, – тети не считаются, они врут.

Все общество перепугалось, услышав это смелое, но неопровержимое утверждение. Ханс продолжал: