Муж каждый день намеревался спросить, откуда взялось это растение. Да так и не решился. А жена по той же самой причине изо дня в день умалчивала. Но подавленный вопрос с одной стороны и не отважившийся ответ с другой часто сводили обоих к этому кусту, который своим зеленым мраком так странно отличался от остального сада. А с приходом весны, ухаживая, как и за другими посадками, за этим кустом, они печалились, что, окруженный яркими цветами, он неизменен, безгласен и, как и в первый год, нечувствителен к солнцу. Тогда они решили, не посвящая друг друга, именно этому растению в третью весну посвятить все свои силы, и когда эта весна наступила, они исполнили без огласки и слаженно все, что каждый по отдельности обещал. Сад повсеместно зарос сорняками и заглох, и огненные лилии казались бесцветней, чем прежде. Но однажды, когда они после тягостной скрытной ночи вышли в утренний сад, тихий, мерцающий, они увидели: из черных, острых листьев чуждого куста невредимо поднялся и раскрылся бледный голубой цветок, которому оболочка бутона уже стала со всех сторон тесной. И оба стояли перед ним, обнявшись и молча, и теперь подавно знали, что ничего уже не нужно говорить. Потому что они знали: цветет смерть, и наклонились одновременно, чтобы вдохнуть аромат юного цветка. Но с этого утра все в мире стало по-другому».
– Так было написано на обложке старой книги, – заключил я.
– А кто же это написал? – терпеливо спросил человек.
– Какая-то женщина, судя по почерку, – ответил я. – Только что оно даст, выяснение. Буквы совсем выцветшие и несколько старомодны. По всей видимости, она уже давно умерла.
Человек надолго задумался. Наконец признался:
– Всего лишь история, и все же так задевает.
– Ну да, особенно, когда редко слушают истории, – успокоил я.
– Вы думаете? – Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал. – Но я как раз хотел бы ее кому-нибудь рассказать. Можно?
Я кивнул. Вдруг он задумался:
– Но у меня никого нет. Кому же я расскажу?
– Ну, это же просто: расскажите детям, которые иногда приходят к вам поглазеть. Кому же еще?
И дети услышали последние три истории. Правда, история про вечерние облака рассказывалась не вся, а только ее часть, если я правильно понял. Дети маленькие, и поэтому от вечерних облаков они намного дальше, чем мы. Однако для этой истории это даже и хорошо. Несмотря на длинную и рассудительную речь Ханса, они догадаются, что вещь играет среди детей, и, как люди сведущие, рассматривали бы мой рассказ критически. Но это даже лучше, что они не узнают, с каким старанием и как неловко мы переживаем на собственном опыте вещи, которые с ними случаются совсем без усилий и просто.
Я случайно узнал, что в нашем городке есть что-то вроде объединения художников. Оно возникло недавно и, как легко можно представить, по весьма настоятельной необходимости, и ходят слухи, что оно «процветает». Если объединения не знают, с чего начать, тогда они процветают; они и нужны ради этого, чтобы считаться правильным объединением.
Излишне говорить, что герр Баум – почетный член, основатель, знаменосец и прочая и прочая в одном лице, и к тому же обладает мужеством, чтобы запомнить эти титулы, не перепутывая и без запинки. Он прислал ко мне молодого человека с приглашением поучаствовать в «вечерах». Я поблагодарил его, как сам понимаю, весьма вежливо и присовокупил, что вся моя деятельность за последние лет пять состоит в прямо противоположном.
– Представьте себе, – пояснял я с соответствующей серьезностью, – с этого времени нет ни минуты, чтобы я не вышел из какого-нибудь объединения, и тем не менее еще имеются такие общества, где я, так сказать, числюсь.
Молодой человек испуганно уставился на меня, потом с почтительным сожалением посмотрел на мои туфли. Должно быть, представив себе мои «выходы», он понимающе кивнул. Я это оценил, а поскольку как раз собирался уходить, предложил ему чуточку меня проводить. Мы шли по городку и, кроме того, к вокзалу, потому что я торопился по делам в предместье. Мы переговорили о множестве вещей; я узнал, что молодой человек – музыкант. Он сам мне скромно сообщил это; по нему это не угадывалось. Помимо многочисленных волос его отличала невообразимая, прямо-таки бьющая через край услужливость. За эту не такую уж и долгую дорогу он два раза поднимал мне перчатки, подержал мой зонтик, когда я что-то искал в карманах, заметил, краснея, что к моей бороде что-то прицепилось и что мне на нос села сажа, причем его худые пальцы удлинились, как если бы хотели таким способом приблизить к моему лицу незамедлительную готовность помочь. В своем усердии молодой человек даже отставал на какое-то время и с явным удовольствием извлекал из веток кустарника застрявшие палые листья. Я видел, что из-за этих постоянных задержек я могу опоздать на поезд (вокзал был еще довольно далеко), и решил рассказать ему историю, чтобы немного попридержать его рядом.
И сразу начал:
